ПОСЛАННИК ШАМБАЛЫ

 

 

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

В этом сборнике объединены работы разных авторов, освещающие жизненный и творческий путь ярчайшей личности ХХ века — великого художника, мыслителя, путешественника, общественного деятеля Н. К. Рериха.

В каждой из этих работ индивидуальность и творчество великого живописца освещаются по-разному, разные авторы по-своему видят различные аспекты жизни и творчества Рериха. Но всех их объединяет одно: признание необычности, уникальности, неповторимости загадочного гения, посетившего наш мир в прошлом столетии и оставившего в нем ярчайший след. В жизни этого гения были две основные грани: одна — всемирно известная и видимая всем, связанная с широкой, поистине мировой общественной деятельностью художника, масштабам которой невозможно не удивляться; вторая же — загадочная, до сих пор неведомая большинству из нас, заключающаяся в сотрудничестве с духовным центром Востока — Шамбалой, или Белым Братством. Обе эти грани неразрывно связаны с творческой индивидуальностью великого русского художника, обе они являются взаимосвязанными звеньями просветительской духовной миссии, блестяще исполненной им в нашем мире. Большая часть работ, представленных в данном сборнике, посвящена первой, общеизвестной стороне жизни и деятельности Рериха — его творческому гению и широкому культурному строительству, развернутому им в целом ряде стран. О Рерихе как мировом по своему значению деятеле искусств, о его становлении как живописца, о его пути в искусстве рассказывают работы Р. Рудзитиса и Ю. Балтрушайтиса, С. Эрнста, А. Ремизова, С. Маковского и других авторов. Невозможно не отметить при этом статью М. Шмидта о религиозном творчестве Рериха, очень ярко характеризующую отношение художника к духовным ценностям христианства. Лучшим оружием и самым убедительным аргументом против клеветнических наветов на Рериха, имевших место как при жизни, так и после смерти художника, является его творчество, в котором высоким и гуманистическим идеалам учения Христа всегда принадлежала огромная роль. Интересно отметить, что практически во всех посвященных Рериху работах в той или иной мере затрагивается тема философских основ творчества великого живописца, что лишний раз свидетельствует о том, насколько глубоким и духовным оно является по своей сути. О философских, духовных основах творчества Рериха писали В. Иванов и М. Бабенчиков, Л. Андреев и Г. Гребенщиков, современные авторы Г. Ясько и Н. Ковалева. И пожалуй, лишь одна из работ, представленных в этой книге, приоткрывает завесу над самой загадочной стороной жизни великого живописца — эзотерическими основами его творчества и духовными принципами его сотрудничества и общения с Учителями Шамбалы. Эта работа представляет собой фрагменты из книги биографа семьи Рерихов П. Ф. Беликова “Рерих. Опыт духовной биографии”. В этой книге П. Ф. Беликов анализирует духовную, эзотерическую сторону жизни и творчества великого художника, основные этапы “сосредоточения земного и тонкого”, которых необходимо было достигнуть Николаю Рериху, чтобы выполнить возложенную на него миссию ближайшего сотрудника и Посланника Шамбалы в нашем мире. Публикация фрагментов книги П. Ф. Беликова (достаточно сложной и требующей от читателя знания основ эзотерической философии) представляется актуальной в силу огромного общественного интереса именно к эзотерической, духовной стороне жизни великого художника и его сотрудничеству с Учителями Белого Братства.

Удивительно теплые, жизненные, яркие воспоминания оставили о Рерихе его ученики и ближайшие сотрудники, для которых Николай Константинович был не только великим художником, но и духовным Учителем. Любовью и восхищением пронизаны строки воспоминаний о Рерихе А. Хейдока, Н. Грамматчикова, В. Шибаева, Н. Кардашевского, публикуемые в данном сборнике. И конечно же, ценнейшим материалом о жизни и творчестве Николая Константиновича являются воспоминания великой спутницы его жизни — Е. И. Рерих и их сыновей, справедливо названных Л. Андреевым Рерихидами подобно античным героям.

Кем был для мира Николай Рерих? Какие идеи были положены в основу его творчества? Чем он запомнился людям, которым посчастливилось общаться и сотрудничать с ним? Как началось, на чем основывалось его сотрудничество с духовными Учителями Востока? Обо всем этом читателю расскажет яркая палитра рассуждений и воспоминаний о великом русском художнике, просветителе, духовном Учителе, отразившем в чудесных живописных образах высокие духовные идеалы и тем самым сделавшем их близкими и понятными миллионам людей как прошлых, так и будущих поколений.





Николай Рерих


CREDO


Пишут, что не знают мое credo. Какая чепуха! Давным-давно я выражал мое понимание жизни. Ну что ж, повторим еще раз:

“Искусство объединит человечество. Искусство едино и нераздельно. Искусство имеет много ветвей, но корень един. Искусство есть знамя грядущего синтеза. Искусство — для всех. Каждый чувствует истину красоты. Для всех должны быть открыты врата “священного источника”. Свет искусства озарит бесчисленные сердца новою любовью. Сперва бессознательно придет это чувство, но после оно очистит все человеческое сознание. И сколько молодых сердец ищут что-то истинное и прекрасное! Дайте же им это. Дайте искусство народу, кому оно принадлежит. Должны быть украшены не только музеи, театры, школы, библиотеки, здания станций и больницы, но и тюрьмы должны быть прекрасны. Тогда больше не будет тюрем…

Предстали перед человечеством события космического величия. Человечество уже поняло, что происходящее не случайно. Время создания Культуры духа приблизилось. Перед нашими глазами произошла переоценка ценностей. Среди груд обесцененных денег человечество нашло сокровище мирового значения. Ценности великого искусства победоносно проходят через все бури земных потрясений. Даже “земные” люди поняли действенное значение красоты. И когда утверждаем: Любовь, Красота и Действие, мы знаем, что произносим формулу международного языка. Эта формула, ныне принадлежащая музею и сцене, должна войти в жизнь каждого дня. Знак красоты откроет все “священные врата”. Под знаком красоты мы идем радостно. Красотою побеждаем. Красотою молимся. Красотою объединяемся. И теперь произнесем эти слова не на снежных вершинах, но в суете города. И чуя путь истины, мы с улыбкою встречаем грядущее”.

Писалось это двадцать лет назад, а говорилось и гораздо раньше. Те самые, кто говорит, что они не знают, отлично слышали от меня самого. Знать-то они знают, но для каких целей им нужно набросить тень, внести неопределенность? “Клевещите, клевещите, всегда что-нибудь останется”. А мы все же будем звать к прекрасному, и ценность творчества будет нашей основою.

1938





Н. К. Рерих


ИЗРЕЧЕНИЯ, МЫСЛИ, АФОРИЗМЫ

Составитель С. А. Пономаренко

Неужели же величие небосклона может вызвать мысли, полные земного самомнения? (“Предсказания”).

***

Перед Зарею ночь особенно темна (“Другу”).

***

Говорят о пятнах на солнце. Только ли на солнце эти пятна? (“Желанный труд”).

***

Мало ли случайного блеска в мире! (“Польза доверия”).

***

Кроту не нужен свет. Один намек на сияние уже обращает в бегство подземные твари (“Эпика скорби”).

***

Для грязных все грязно. Для темных все темно (“Зачем?”).

***

Пораженный болезнью организм не излучает свет (“Свет опознанный”).

***

Люди могут глядеть не видя (“Везде”).

***

Каждый близорукий не верит дальнозоркому (“Свет опознанный”).

***

Когда люди предаются сну в одной части cвета, в другой в дневные часы могут протекать решительные события (“Nat-og-Dag”).

***

Мысль человеческая в оковах (“Лада”).

***

Один земледелец уверял, что чертополох растет от дурных мыслей (“Естество”).

***

Много разновидностей болезней сейчас в мире... Не мысль ли их творит? (“Больной год”).

***

Может быть, скоро поймет человек, что его мысль есть рассадник и вреда и блага (“Больной год”).

***

Убийство рукою или мыслью равноценно (“Доколе”).

***

История взвесит тайные думы и намерения (“Красный флаг”).

***

Сколько Прометеев было приковано к скалам за мысли о благе человечества! (“Крылья”).

***

Тот, кто не был преследован за благо, тот и не являл его (“Катакомбы”).

***

Обиход в жизни больше всего располагает к откладыванию и упущению (“Videbimus”).

***

Мать-Культура может проливать потоки слез, а Владычица-Цивилизация хохотом встретит все попытки блага (“Найдите прививку”).

***

Все лучшие культурные намерения разбиваются о некультурность (“Странно”).

***

Под Культурою иные понимают разведение бацилл (“Вредители”).

***

Каким образом так часто голосят о Культуре именно те, кто ее попирает? (“Переживем”).

***

Ох, как далеко народам до Культуры! Пока что они на степени хлеба и зрелищ (“Грустное”).

***

Без Культуры человечество обратится в двуногих (“Другу”).

***

Человечество так туго воспринимает все культурные основы, что приходится твердить и твердить (“Жизнь”).

***

Какими же примерами из древних времен напомнить, из чего слагался расцвет и чем зачиналось разложение? (“Подвиги”).

***

Распад происходит оттого, что человечество высмеяло все лучшие устои Бытия (“Сотруднику”).

***

Изгнана любовь, испугана вера, отброшена надежда, и скорбно отошла София-Премудрость. А ведь она крылом своим уже касалась (“Он”).

***

Помимо всех материальных пустынь, самыми грозными остаются пустыни духа (“Строитель”).

***

Неужели опять потребуются поколения, чтобы возвысить униженное сердце? (“В новый путь”).

***

Отсутствие тяготения есть уже начало хаоса (“Болезнь клеветы”).

***

Анархия и хаос будут синонимами (“Содружество”).

***

Жить в опасности не есть преувеличение. Хаос — не отвлеченное понятие, но этот опасный химизм вторгается во всю земную жизнь. Безумие людское является сильнейшим проводником его (24 марта, 1940).

***

Люди не желают задумываться о химизме пространственных токов. Самые чуткие переживания игнорируются и попадают в хранилища незаписанных повестей (“Незаписанная повесть”).

***

Само пространство стонет от всего происходящего, и чуткий человеческий организм должен отзвучать (“Америка”).

***

Уж больно напряжены токи, напряжены люди (“Бесспорное”).

***

Люди так загнаны, что им нужна скорая помощь (“Доступнее”).

***

Усталость есть уже степень безумия (“Безумия”).

***

Подлинный ужас в том, если глава государства безумен... Должен ли ждать народ, пока его глава выбросится в окно вагона или влезет в бассейн? (“Безумия”).

***

Разве не великая ирония в том, что именно справедливость в руках бандитов? (“Эволюции”).

***

Зло преходяще, но Благо вечно (“Будем радоваться”).

***

Злое прежде всего эгоистично (“Болезнь клеветы”).

***

Извилисты пути всяких уклонений от добра (“Скорее!”).

***

Словарь зла переполнился... Злословить, поносить, клеветать, унижать — все это допущено в лощеной форме в любом обиходе... Вот куда вползла ехидна ненависти, что даже слово о добре много где будет неуместным! (“Антифобин”).

***

Если ехидна начинает ползать, она заползет и во дворец и в хижину (“Тайны”).

***

Во лжи зарождаемое во лжи и погибнет (“Зов Роланда”).

***

Зло вросло в мир. Какая панацея остановит разложение? (“Шум-звон”).

***

Легко верят и вправо и влево, как гнилая тростинка, сгибаются. Что же получится? Одни криводушничают. Другие промолчат. Третьи изобретут компромисс! Точно бы зло и добро могут в компромиссе ужиться (“Найдите прививку”).

***

Можно заметить, что часто зло действует не в свою пользу. Злодей совершает поступки вопреки здравому смыслу против себя самого. Или в ярости злодей уже не может взвесить последствий? Или карма ведет его к разрешению причин и следствий? (“Шепот”).

***

Кто-то вообразил, что злоба и несправедливость — земные устои. За эту скверну придется поплатиться (“Досмотры”).

***

Без следа, без следствия ничего не бывает. Падение лепестка розы создает гром на дальних мирах (“Прощение”).

***

Испытание мира безмерно... Огромен посев всяких причин. Безмерны и следствия порожденные (“Друзья!”).

***

О следствиях легче думать, но к причинам ум не оборачивается (“Несправедливость”).

***

Кто учтет последствия неосторожного слова? (“Герои”).

***

Разве не сам человек строит свою темницу, да еще какую мрачную! (“Спешим”).

***

Сердце болит за все бедствия мира — увы! подготовленные самими людьми (“Туда и оттуда”).

***

Происходит сложенное человечеством. Гроза, и ливень, и вихрь! (“К дальним”).

***

Отчего сейчас так трудно?.. Не оттого ли, что человечество задвигалось из одной пещеры в другую? (“Трудно”).

***

Часто люди воображают свое победительное благополучие именно тогда, когда они находятся уже на краю вырытой ими самими же пропасти (“Единение”).

***

Люди так несчастны, что иногда даже не замечают своего несчастья (“Новый год”).

***

Развратители народа подлежат самой страшной каре (“Безумие”).

***

Ярость несправедливых суждений возрастает особенно в дни больших потрясений (“Несправедливость”).

***

Чем нелепее выдумка, тем легче она воспринимается (“Грабарю”).

***

Древни сказания о судьях неправедных! (“Грабительство”).

***

Пространство наполнено выдумками. Газетный лист почернел от измышлений (“Дума”).

***

Никогда еще печатное слово не доходило до таких извращений, как сейчас (“Кружные пути”).

***

Газеты неверны, и правда дрожит в извилистых строках. Где-то было сказано, что печатные черные буковки — бесенята (“Живем”).

***

Если возьмем передовой лист каждодневной газеты, то разве не видно будет на нем апокалиптических знаков? (“Скорее!”).

***

Экое длинное слово — человеконенавистничество, а следствия его еще длиннее (“Антифобин”).

***

Беда в том, что ненависть возрастает... Все заподозрено, все охаяно, все осквернено (“Антифобин”).

***

Чем выше идеал, тем больше псов его облаивают (“Борьба за Культуру”).

***

Какова будет молодежь среди скрежета и ненависти? (“Голод”).

***

Человечество пока объединилось в том, что живет в долг (“Membra disjecta”).

***

Сколько красоты в мире, дыханье захватывает! А вместо действенного любования и творчества троглодиты друг другу горло грызут (“Единение или гибель”).

***

Царь пустыни не выносит облаивания: он кончается от разрыва сердца (“Зверье”).

***

Синодик взаимных уничтожений растет... Не верится, что сейчас в мире все возможно (“Опасность”).

***

Мир уже в маске. Неужели должна начаться и лукавая продажа кинжалов? (“Продажа кинжалов”).

***

Поезд мира сошел с рельсов и бедствует по кочкам и ухабам (“Голод”).

***

Никогда не было такого страшного столкновения крайностей (“Спешим”).

***

Поистине, агрессия проникла во все слои человечества (“Боль планеты”).

***

Помним все перевороты. Куда же еще переворачиваться? (“Сложно”).

***

Хочется, чтобы миру было хорошо, чтобы ничто кощунственное не грязнило пространство. И земля расстреляна, и небеса расстреляны (“Бедная земля”).

***

Могут быть времена даже хуже войны (“Содружник”).

***

Много убийств происходит и без кинжала, и без физического яда (“У черты”).

***

Танец смерти — не только на бранных полях, но во всей земной жизни (“Досмотры”).

***

Доллар царит и запечатывает совесть (“Душное лето”).

***

Слишком слабы законы против клеветы. Во многих случаях они должны быть приравнены к закону об убийстве (“Доколе”).

***

Вредительство — во всех оперениях (“Вестники”).

***

Международны созидатели и разрушители. Их технология не уложится ни в какие международные права (“Охраните!”).

***

Пробовали говорить против войны, а о том, как разоружить сердце, не мечтали (“Досмотры”).

***

Возопить должен человек против вандализма! (“Вандалы”).

***

Что же должно стрястись, чтобы человек возопил: “Так дальше нельзя!”? (“Безумие”).

***

Еще некая война неизбежна: война знания против невежества (“Знамя Мира”).

***

Доживет ли человечество, когда военные бюджеты будут перечислены на просвещение? (“К будущему”).

***

Неужели во все времена свирепствует тот же “закон” отвергания? (“Фрагменты”).

***

Большинство скепсиса происходит от невежества. Если человек чего-то не знает, он с особенной легкостью и отрицает это (“Радость о книге”).

***

Если люди о чем-то не слышат, то, по их суждению, оно и не существует (“Слушайте”).

***

Очевидно, каждое великое достижение должно пройти через горнило отрицания и глумления (“Радость”).

***

Удивительно наблюдать отрицание, когда люди готовы мучиться и погибать, лишь бы не допустить нечто для них спасительное (“Друзьям”).

***

Одни любят творящее “да”, другие привержены тупому “нет” (“Новая Земля”).

***

Страшное понятие “нельзя” вползает повсюду, и сколько лучших устремлений пресечено этим неумолимым палачом (“Предубеждение”).

***

Ликвидация, упразднение, незнание, одичание... А расцвет? (“Шатания”).

***

Как часто отмершее и не было в сущности живым (“Вестники”).

***

Не вырасти новым побегам на старых рубцах (“На острове”).

***

Но как оживлять засохшее древо? Не лучше ли посадить новое? (“Подсчеты”).

***

Между вопросительными и восклицательными знаками блуждают люди (“Сотруднице”).

***

Мелкие умы не видят истинную сущность жизни. Человек всегда судит лишь от себя, ради себя и для себя. Те же житейские мудрецы любят говорить: так было, так есть и так будет. Скажем, к сожалению,— было, к ужасу — еще есть, но пусть не будет. Иначе, как же быть с эволюцией? (“Другу”).

***

Жестокость и невежество о будущем не мыслят (“Монголия”).

***

Больно видеть, как невежество топчет лучшие цветы (“Счастье”).

***

Люди изучают Высокие Учения для того, чтобы нырнуть в бытовое болото (“Радоваться”).

***

Не умеют еще люди приложить разумно великие пространственные энергии. Даже пытаются отмахнуться от познавания их, точно трясогузка, противятся космическому величию (“Битва”).

***

Какие слухи ползут, какие ужасы возрастают от незнания! (“Голод”).

***

Сколько же миллионов лет должна еще крутиться бедная Земля, чтобы изжилась двуногая дикость! (“Сберегите”).

***

Человек — “венец природы” — озверел (“Зов о мире”).

***

Особый вид двуногих — вредители. Что же это за племя? Или особый зоологический вид? (“Вредители”).

***

Суперфосфаты мнимых достижений, вероятно, создали питательную почву для гадов (“Полнота жизни”).

***

Поразительны качания бытовых маятников. Злейшие хулиганы обертываются добрейшими пожелателями. И обратно (“Душа”).

***

Сколько раз приходилось встречаться с заведомыми злошептателями, умильно улыбавшимися, помахивая лисьим хвостиком. Прямо не знаешь, что и делать с этими лисами (“Из письма”).

***

Где же полнота жизни, если нет претерпения предательства? (“Полнота жизни”).

***

Как осуждать тянущихся к наслаждению, когда им и не говорили о жертвенности и о красоте подвига? (“Счастье”).

***

Удовольствия и наслаждения под сенью раззолоченных отелей глумятся над чужою бедою (“Подвиги”).

***

Во всей истории торжества Молоха были недолги (“Тревожно”).

***

Древние народы гораздо лучше понимали смысл перемены бытия, нежели современные цивилизованные мудрецы (“Туда и оттуда”).

***

Иногда думается, что каравеллы Колумба были быстрее нынешних “воздушных” сообщений (“Досмотры”).

***

Древние гривны были ценою коровы, а теперешняя их ценность дала бы кусок хлеба (“Сознание Красоты спасет”).

***

Наука высоко взлетела, а обиход обнищал (“Оптимизм”).

***

Гоголь восклицал: “Скучно жить на этом свете!” Можно сказать: “Трудно жить на этом свете” (“Паспорта”).

***

Тяжка ноша мира сего (“Терпите”).

***

Миллионы земных лет протекли, но еще мутна и грязна река жизни (“Сложно”).

***

Среди забытых понятий особенно пострадала человечность (“Подвиг”).

***

Единственно, в чем человечество сдвинулось,— в цивилизации преступлений (“Не укради”).

***

Ангелы не влекут в рай насильно за волосы. Насильно увлекают за волосы в ад (“Естество”).

***

Если у кого-то от высот разрываются сосуды, то значит, он на этих возвышенностях и не мог бы существовать (“Естество”).

***

Чем необычнее час, тем трепетнее ожидание (“Вестники”).

***

Великое Присутствие наполняет Природу (“Он”).

***

Много, много Знаков — лишь бы замечали их (“Другу”).

***

При величественном зрелище не думается об опасности. Все бичи человечества исчезают (“Смерч”).

***

Много Надземного и среди земной жизни (“Особенное”).

***

Среди быта раздаются отзвуки самых высоких песнопений (“Чаша”).

***

Чудеса отменены, а чудесность бытия стучится во все двери (“Курукшетра”).

***

Беспредельное делает и мысли возвышенными (“Небесное зодчество”).

***

Возвышенно мыслящий может и сказать прекрасно (“Уберегите”).

***

Русский народ давно привык говорить крылатыми словами крыловских басен (“Сердце”).

***

Подобно санскриту, русский язык особенно пригоден для выражения возвышенных понятий (“Уберегите”).

***

Мысль Индии отлично выражается в русском слове (“Тагор”).

***

Азия — колыбель всех религий, всех взлетов в Надземное (“Торнадо”).

***

Строительство содержит в себе своего рода магнит. Бег большого корабля завлекает и малые лодочки (“Смекалка”).

***

Поверх всяких суждений и споров высится сияющая сущность (“Бесспорное”).

***

Ливень Благодати ниспадает в щедром благоволении, и лишь капли этой ценности достигают (“Дар небесный”).

***

Сознание есть молитва сердца (“Строитель”).

***

Сердце есть врата Истины (“O quanta allegria!”).

***

Для сердца нужен свет незримый (“Везде”).

***

Только глубины сердца могут остаться прочными (24 марта, 1940).

***

В каждом добром начертании уже есть нечто зовущее, объединяющее и открывающее сердце (“Король Альберт”).

***

Лучшее тянется к лучшему (“Враги”).

***

Для единения нужна любовь, а где она? Нельзя ли прибегнуть к другому, тоже прекрасному понятию — “сотрудничество”, а за ним высится “содружество” (“Тревожно”).

***

Улыбка есть знак близости (“Сближение”).

***

“Сходятся старцы” — сойдется и молодежь (“Русскость”).

***

Для себя или для мира поет птица? Не может не петь она каждое утро (“Строитель”).

***

В любви процветут пустыни (“Засуха”).

***

Лучшие розы одинаково прекрасны (“Благоухание”).

***

Не может быть сад без благоухания (“Благоухание”).

***

Жизнь есть радость (“Жизнь”).

***

Каждый предмет, источающий радость, уже представляет истинную драгоценность (“Творчество”).

***

Не все ли равно, кто внес больше Красоты в многогранник нашего существования (“Земля обновленная”).

***

Поистине, Красота величественна во всей своей многоликости (“Панацея”).

***

Что есть счастье? Счастье есть радость, а радость — в Красоте (“Счастье”).

***

Велика радость выпрямить согнутое и переплетенное веками (“Скрыня”).

***

Натолкавшись и наблуждавшись, опять придут к Красоте... В Красоте — не сентимент, но реальность, мощность подымающая, ведущая (“Счастье”).

***

На крылах Красоты обновляются силы, и взор владеет пространством (“Счастье”).

***

Есть великий смысл в том, что люди, направленные к добру, часто оказываются рассеянными в мире. Получается незримая сеть добротворчества (“Содружник”).

***

В часы напряжения человеку хочется быть с теми, в ком он уже уверен (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Нужно радоваться о переходах в мир лучший, но сердце по-земному трепещет, когда покидают здешний мир прекрасные люди (“Доктор Ф. Д. Лукин”).

***

Люди определенно делятся на два вида. Одни умеют радоваться небесному зодчеству, а для других оно молчит или, вернее, сердца их безмолвствуют (“Небесное зодчество”).

***

Люди различаются на осуждающих и на творящих (“Открытые врата”).

***

Недаром искусство называлось священным. Без него человечество не вышло бы из животного состояния (“Сотрудники”).

***

Творчество радует энергетическими выявлениями (“Долой осудительство!”).

***

Можно проследить, что человечество, когда наступали сроки обновления, возвращалось к так называемому реализму (“Реализм”).

***

Истинный реализм — в передаче убедительного смысла виденного. Пусть зритель стоит перед действительностью, и нет ему дела, как она достигнута (“Сантана”).

***

Правда наиреальнейшая в том, чтобы без лукавых выдумок напомнить и цветом, и звуком о существующем (“Тридесятое царство”).

***

Наука в ее лучших открытиях оказывается уже искусством (“Творчество”).

***

Воображение наше — лишь следствие наблюдательности (“Небесное зодчество”).

***

В изобразительных искусствах синтез есть не что иное, как конденсация всех добрых возможностей (“Творчество”).

***

Само искусство в сущности своей неделимо, и призрачны все разделы, нанесенные случайностями быта (“Мир Искусства”).

***

Никакие ни географические, ни этнографические условия не могут разрубить древо искусства (“Мир Искусства”).

***

Суждения народа о разных родах искусства всегда были задушевны. В то время, когда в высших классах профессия учителя и художника была под сомнением и усмешкою, народ уже любил художника (“Сокровища Российские”).

***

Во времена упадка надевались всякие нелепые шоры, но возрождение всегда расцветало свободою творчества (“Предрассудки”).

***

Феникс Культуры всегда жив. Из пепла восстанет (“Море волнуется”).

***

Музыка — тоже беседа чувств (“Слушайте”).

***

В песнях познается душа народа (“Песни Монголии”).

***

Там, где природа крепка, где природа нетронута, там и народ тверд, без смятения (“Чаша неотпитая”).

***

Один из самых полезнейших злаков — трава благая (“Насаждения”).

***

Кто знает, почему каждому вверен дозор на том или ином месте? (“Возрождение”).

***

Каждый странник хранит свою тайну (“Странники”).

***

Случая почти не бывает, но всегда идет пришествие новых, уже когда-то сложенных возможностей (“Порадуемся”).

***

Кто знает, где и в каких условиях сказанное принесет лучшую пользу (“Посев”).

***

Судьбы в руках человечества (“Судьбы”).

***

Словно заботливый врач, восстает целесообразность. Сделается так, как нужно (“Синтез”).

***

Наиболее нужное встречает и наибольшие затруднения (“Будущее”).

***

Часто само напряжение труда или жизненные препятствия выводят сознание на естественный путь (“Естество”).

***

Горнило испытаний всегда открывало глаза на новые дали (“Крылья”).

***

Не потому ли испытуется дух человеческий потрясениями, чтобы создать благотворные искры? (“Искра”).

***

Бывают источники, для которых сами камни являются не препятствием, но благотворным руслом (“Содружество”).

***

При широком горизонте нет препятствий (“Урбанизм”).

***

Героизм — не самость. Героизм есть истинный альтруизм. В героизме живет и сияет самоотречение и самопожертвование (“Король Альберт”).

***

Экое славное русское слово “подвиг”. В нем и движение, и творчество, и преуспеяние (“Взлеты”).

***

Подвиг дан тому, кто может устремляться во имя общего блага (“Уберегите”).

***

Сколько безымянного подвига проявляется каждодневно, ежечасно! (“Новый мир”).

***

Поверх печатных хроник пишется нестираемая история героев (“Новые друзья”).

***

Русский народ уже много раз доказал свое бескорыстие, и потому он удостоен и подвига. В подвиге народ сбережет свои сокровища (“Уберегите”).

***

Душа русская — не механическая заводная душонка. Нет, русская душа жива Красотою, а в глубинах русского сердца свила гнездо доброта (“В новый путь”).

***

В сердечном предвидении народ от преходящего идет к вечному (“Земля обновленная”).

***

Русский народ — под знаком благоденствия. Не страшны ему испытания — претворятся они в достижения (“Оборона Родины”).

***

Мировая ось зиждется на русской мощи (“Красный флаг”).

***

В глубоких скрынях захоронены светлые Истины (“Зачем”).

***

Пусть будет история поэмой Истины (“Наше знамя”).

***

Должна же наконец наступить та творческая эпоха, когда знание будет лишь отворяющим, но не отвращающим (“Открытые врата”).

***

Жизнь есть поток — стремительный, изменчивый, шумящий (“Сороковой год”).

***

Поток жизни — Сантана — прихотлив и щедр. Поток распыляется в отвесном водопаде, чтобы потом опять собраться в русло. Где и когда? (“Сантана”).

***

Каждый по-своему вперед стремится. В потоке жизни все и многообразно и цветисто (“Посев”).

***

Чем шире ум, тем целостнее протекает перед ним река жизни (“Вперед”).

***

Бесчисленны, неохватны океанские волны. Не успеть усмотреть очертания, когда новый вал шумит и кажется самым примечательным (“Вестники”).

***

Печати древности — для будущего (“Печати”).

***

Даже очень светлое, насыщенное делами прошлое проваливается перед ненасытным будущим (“Будущее”).

***

Когда-то каждое будущее станет прошлым. Пусть шлифовка алмазов будет другая, но достоинство камня сохранится (“Открытые врата”).

***

Давнее встает всегда нежданно в обновленной форме, выявляя грань по обстоятельствам (“Синтез”).

***

В сборах всегда кроется и начало чего-то (“Сборы”).

***

Ничего нет оконченного в Великой Относительности (“Монсальват”).

***

Эволюция протекает поверх всяких человеческих заторов и наветов (“Парапсихология”).

***

Эволюция никогда не совершалась большинством, а была ведома меньшинством, самоотверженным, готовым претерпеть выпады невежд (“Парапсихология”).

***

Эволюция повелительно устремляет человечество к нахождению тончайших энергий (“Парапсихология”).

***

Наш век есть эпоха энергетического мировоззрения (“Парапсихология”).

***

Во всех веках, во всех концах мира торжественно подтверждена жизнь вечная (“Жизнь вечная”).

***

Одно кончается, чтобы процвело другое — в вечной жизни (“Урбанизм”).

***

Время есть делание. Время есть мысль (“Время”).

***

Работа мысли безгранична (“Значительность”).

***

“Радуйся” и “помогай”— такие зовы являются современною необходимостью (“Литва”).

***

“Спасайте Культуру! ” Этот зов не есть отвлеченность, но призыв к спасению человека (“Психический каннибализм”).

***

Раскрепостите мысль (“Молодежи”).

***

Молодые друзья, искореняйте гнезда дикости! (“Проверка”).

***

Освободитесь от предрассудков. Их слишком много в обиходе (“Молодежи”).

***

Уберегайте весь быт от всякого пустословия (“Значительность”).

***

Главное — изгоняйте невежество. Оно — корень всякого зла (“Эволюции”).

***

Милые ученые, наряду с витаминами найдите и антифобин, чтобы непреложным научным методом уничтожить разлагающие фобии (“Антифобин”).

***

Кто вопит: “Нельзя, нельзя”? Пусть будет “можно” во всем познавании вдохновительной природы. Можно, можно! (“Предрассудки”).

***

Опасайтесь всех тушителей на всех путях их (“Тушители”).

***

Слова отрицания и незнания заменим изумлением и восхищением (“Земля обновленная”).

***

Не умаляйте! Великий Агни сжигает поникшие крылья (“Знамя Мира”).

***

По закону Бытия все стремится к Свету. Но не забудем, какие мрачные фантомы лепятся иногда около лампады (“Содружник”).

***

Очень различайте подлинных от неподлинных (“Культура”).

***

Друзья, не обращайте внимания на клеветников — ведь это обезьяньи ласки (“Из письма”).

***

Человечность, где ты? (“Флюгера”).

***

Неразумные, не затроньте русский народ в его достоинстве (“Достоинство”).

***

Русь захороненная, Русь подземная, покажись во всем величии! (“Народность”).

***

Имейте в себе соль (“Содружество”).

***

Храните бодрое настроение — эти крылья несут и высоко и далеко (“Культура”).

***

Рулите выше! (“Молодому другу”).

***

Поверх житейских забот найдем час для самого высокого (“Культура”).

***

Искусство жизни пусть будет самым высоким (“Сотруднице”).

***

Будем помнить, что всем нелегко, а при происходящих мировых событиях всем очень трудно. Пожалеем друг друга! (“Наше Латвийское общество”).

***

И в трудностях подумайте, чем жив человек (“Весна”).

***

Даже в трудные дни накопим и научимся (“К дальним”).

***

Будем все особенно зорки. Станем на бессменном дозоре (“Америка”).

***

Друзья, действуйте спешно! (“Охранителям культурных ценностей”).

***

Действуйте, действуйте. В действии родятся силы (“АРКА”).

***

Пусть будет каждое ваше движение — продвижением (“Продвижение”).

***

Пусть приходят новые друзья. Пусть будут они деятельнее врагов (“Новые друзья”).

***

Пусть все движется в новых зарождениях (“Посевы”).

***

И во время войн будем готовить истинный мир во всей его просветленной деятельности (24 марта, 1940).

***

Не огорчайтесь незнанием, но смотрите на него как на лучшую пашню (24 марта, 1940).

***

Не будем предрешать, но будем сеять (“Посев”).

***

Пусть каждый честно отвечает за свои посевы (“Посевы”).

***

Не потеряем ни дня, ни ночи для посева благословенных семян утончения и возвышения духа (“Знамя Мира”).

***

Будьте сеятелями! (“Шанхай”).

***

Не опасайтесь твердить о Красоте. Необходима поливка Сада Прекрасного (“Счастье”).

***

Идите путем прекрасным (“Единение”).

***

В Гималаях, в их горной державе, заключен магнит прекрасный... Сам прикоснись! (“Долой осудительство!”).

***

Собирайте мед из лучших цветов (“Спешим”).

***

Творите, творите, творите! (“Друзья Востока”).

***

Будьте проще и любите природу... Вы творите не потому, что нужда заставила. Поете, как вольная птица, не можете не петь (“Молодому другу”).

***

Творите во всем неисчерпаемом творчестве сосуды цельные и прекрасные. Украшайте их лучшими помыслами (“Фредум”).

***

Охраним мечту как лучший мост к построению действительности (“Мечты”).

***

Будьте строителями прекрасных мостов! (24 марта, 1940).

***

Поймем ежедневную работу не как отвратительные кандалы, но как пранаяму, которая пробуждает и координирует наши высочайшие энергии (“Знамя Мира”).

***

Работайте каждый день. Непременно каждый день что-то должно быть сделано (“Молодому другу”).

***

Веселей любите труд... Как пчела, собирайте мед отовсюду... Дайте радость и кому-то, вам неведомому (“Молодому другу”).

***

Сумейте не только почитать, но и сердечно полюбить светлое созидание (“Единение”).

***

Будем очень бережливы. Будем очень бережны! (“Бережливость”).

***

Будем знать и терпимость и терпение (“Фредум”).

***

Не отгоните, не закройте дверей стучащимся (24 марта, 1940).

***

Отоприте посланцу. Допустите доброжелательно (“Друзьям”).

***

Друг, найди слова самые простые, самые сердечные, самые доходчивые (“Доступнее”).

***

Представьте, как постучится друг в сердце ваше. И найдите, найдите ласковое слово, чтобы достойно встретить близко-далекого (24 марта, 1940).

***

И в холоде зимы, и в тепле лета внесем нашу лепту Добра (“АРКА”).

***

И мыслью, и словом, и делом будьте воинами Добра (“Шанхай”).

***

Уподобимся ледоколам. Пусть будет кому-то легче идти (“Новые друзья”).

***

“Радуйся” и “помогай” — такие зовы являются современною необходимостью (“Литва”).

***

Будьте добры, помогайте всюду, где можете помочь во имя добра, и верьте в светлое будущее Родины (“Содружник”).

***

Поймите энергетическое сотрудничество как реальнейшее познавание (“Молодежи”).

***

Сблизимся со всем ладным и созидательным (“Русскость”).

***

В памятные дни будем сходиться. Пусть каждый принесет с собою самые возвышенные мысли (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Объедините вашу мыслительную мощь во благо (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Умейте поддержать друг друга на спусках и на всходах (“Друзьям”).

***

Любите самодеятельность во всем самоотвержении... Поддержите друг друга, обоюдно помогите на трудной пашне общечеловеческой Культуры (“Единение”).

***

Художники всех областей, помогите! (“Героический реализм”).

***

“Спасайте Культуру!” Этот зов не есть отвлеченность, но призыв к спасению человека (“Психический каннибализм”).

***

Помните, что бездейственной обороною ничего не спасете. Победа — в обдуманном наступлении на врагов темных, жестоких в невежестве — только так можно оборонить Культуру (“Дозор”).

***

Твердите о Культуре. Не бойтесь, если вас будут укорять в повторениях. В сущности, повторений в природе вообще не существует (“Дозор”).

***

Если зубр не понимает значения культурных сношений, то и не пытайтесь его разуверять. Он — вымирающий тип (“К будущему”).

***

Пусть каждая некультурная атака на познавание встречает четкий обоснованный отпор, чтобы воинствующие невежды садились в ту лужу, которую они заслуживают... Пусть невежды будут выявлены самым ярким способом (“Твердим”).

***

Не считайте безысходностью проходящую тучу (“Вивите фортес”).

***

Не надрывайтесь в бурю (“Доплывем”).

***

Не надрывайте сил, но приложите все добрые возможности к целению ран человеческих (“Друзья”).

***

Наблюдайте пристально и широко-дальнозорко — и вы будете убеждаться в мощи Надземных посылок (“Шанхай”).

***

Всякое переустройство начните словом “Культура” (“Культура”).

***

Потрудимся во имя Красного Креста Культуры! (“Друзья”).

***

Молодежь! Вы, самые юные, самые устремленные в светлое будущее, перечтите, что писалось о сохранении культурных сокровищ, и продолжите нашу работу (“Охраните!”).

***

Держите дозор за Культуру! (“Досмотры”).

***

Ведите неоспоримую линию Культуры. Под этим знаком пройдете (“За Культуру”).

***

Из древних чудесных камней сложите ступени грядущего (“Софийский Собор”).

***

Молодежь, помни о прекрасных наследиях минувшего (“Софийский Собор”).

***

Любите прошлое, когда оно вынырнет из нажитых глубин, но живите будущим (“Будущее”).

***

Приобщайте молодых. Незаметно минуют целые поколения (“Путники”).

***

Образуйте народного учителя. Дайте ему сносное существование (“Молодежи”).

***

Помоги, школьный учитель! Помоги, учительница — сестра милосердия! (“Корабль Культуры”).

***

Пусть во всем умении проявятся учителя, около которых молодые искатели могут собираться (“Тревожно”).

***

Оповещайте, зажигайте сердца! (“Зажигайте сердца”).

***

Помните о Светлом Наставнике народа русского, о Сергии Радонежском (“Ужас”).

***

Особенно добавим зов о доверии и преданности Великому Учителю (24 марта, 1940).

***

Пусть навсегда укрепится сознание о всех жизнедателях и жизнехранителях (“Сеятели”).

***

Пожелаем лишь и всем и себе прежде всего, чтобы чаша духа не расплескалась (“Желанный труд”).

***

Пусть, несмотря ни на что, процветут пустыни песчаные и пустыни духа человеческого (“Добро”).

***

О подвиге думайте. Духа не угашайте! (“Прощание”).

***

Превозможем! (“Душное лето”).

***

Живите сильными и преодолевайте (“Вивите фортес”).

***

Во имя блага будьте воителями! (“Культура”).

***

Тесно время! Удвоим усилие! (“Русскому сердцу”).

***

Так и пройдем — по большим вехам (“Преодолеваем”).

***

В добрый, бодрый путь! (“АРКА”).

***

Будем радоваться! (“Будем радоваться”).

***

Сбережем для Зари наши лучшие приветствия (“Зачем”).

***

Каждый может применить основы нравственности среди происходящих смятений (24 марта, 1940).

***

Так требуются напутствия, что и час пропустить нельзя. (“Посев”).

***

Если мы неуспешны, значит, где-то дрогнуло сердце, значит, где-то кто-то попятился и не дотянул руку до ключа врат (“Держава Культуры”).

***

Печально, если кто-то временно вспыхивает, а потом поникает... Плохи часы, ходящие то быстро, то медленно (“Естество”).

***

Самое страшное — это повернуть голову человека назад, иначе говоря, удушить его (“Народный учитель”).

***

Непримененная истина не есть труизм (“Дозор”).

***

Плох лес, не имеющий подлесья (“Торнадо”).

***

Так требуются напутствия, что и час пропустить нельзя. Не только жизнь, но и само достоинство, честь названную придется в опасность поставить, когда неотложно нужно помочь (“Посев”).

***

Не в золоте правда. Многие возмутятся, если скажете, что истинная ценность в единице труда (“Безумие”).

***

Многи подделки, но особенно страшна подделка счастья (“Счастье”).

***

Сказали ли в школах об этом размалеванном вампире, который в обиходе называется “счастьем мещанским”? (“Борьба”).

***

Скука есть не что иное, как падение жизненной энергии (“Рождение скуки”).

***

Скука не в окружающих обстоятельствах, не в жизни, но в самих людях (“Рождение скуки”).

***

Всякое уныние обычно возникает от недостатка творчества, скажем вернее — добротворчества (“Единение”).

***

Неосознанная радость долга обращается в скорбную необходимость (“В новый путь”).

***

Всякое уныние пресекает лучшие возможности (“Друзья”).

***

Безразличие уже будет омертвением (“Мысль”).

***

Уж эта прохлада! Уж это равнодушие! Ведь в них заключается замирание энергии и выступает позорное безучастие (“Равнодушие”).

***

Всякий признак лености и неповоротливости нужно изъять всюду (“Архивы”).

***

В каждой пассивности имеется своего рода активность, и такая активность может быть еще страшнее и отвратительнее (“Вандалы”).

***

Только бы защитники правды не раскланивались вежливо с жуликами (“Памятный день”).

***

Всякие неискренние улыбки пусть будут уделом невежд, которые не знают об основах бытия (24 марта, 1939).

***

Всякая законченность будет признаком усталости или, вернее, неведения (“Кольца”).

***

Полумеры во всем ужасны (“Америка”).

***

Всякое раздражение уже есть основа несправедливости (“Терпение”).

***

Неистов тот, кто не понимает смысла равновесия (“Терпение”).

***

Если животное заметит хотя бы один неистовый знак или движение, оно перестанет уважать своего хозяина (“Nat-og-Dag”).

***

Даже дикие животные не укрощаются грубостью... Всякая грубость потрясает не только своей жестокостью, но и бессмысленностью (“Жестокосердие”).

***

С ругательствами надо полегче. От них лишь вред получается (“Герои”).

***

Забыть прекрасное уже значило бы одичать (“Notre Dame”).

***

Неслышно вползает одичание, а изгнать его трудно! (“В новый путь”).

***

Жестокость — одичание — тупость. Дети, наученные первому, неминуемо впадут и в последующее (“В новый путь”).

***

Всякое отупение поведет к огрубению (“Значительность”).

***

Яд огрубения хуже любого наркотика (“Огрубение”).

***

В огрубении человек теряет и чувство справедливости, и соизмеримости, и терпимости (“Значительность”).

***

Нетерпимость есть не что иное, как дикость. Нетерпимый человек не пригоден для общественности (“Мысль”).

***

Пржевальский писал: “Я искал дикого человека в Средней Азии, а нашел его у себя в Смоленской губернии”. Такое должно кончиться (“Сберегите”).

***

Укус пятисот пчел равен укусу кобры (“Предубеждение”).

***

Укус бешеного человека опасен так же, как и бешеного животного (“Смерч”).

***

Стоит ли столько искать витамины, если человек по-прежнему будет вырабатывать морбины? (“Смерч”).

***

Легче не заводить червей, нежели потом бороться с ними (“Черви”).

***

Человек, окруживший себя негодными призраками-любимцами, достоин такого же сожаления, как и породивший неприязнь в себе (“Неприязнь”).

***

Самомнение мешает человеку воспринимать действительность (“Одичание”).

***

В самости нет простора, нет полета к обновлению (“Вперед”).

***

Самооправдываться — это уже значит самообвинять (“Естество”).

***

В надутой обидчивости не откроется сердце (“Польза доверия”).

***

Ехидна своекорыстия, узурпаторства, нападения не может гнездиться в сердце, взыскующем лучшее будущее (“Доктор Ф. Д. Лукин”).

***

Бывают ли волки в овечьих шкурах? Бывают, да еще какие! (“Польза доверия”).

***

Зло всегда в чем-то несведуще и никогда не сможет достигнуть высшей степени понимания (“Самопожертвование зла”).

***

Даже евангельское “Не ведают, что творят” не оправдывает сеятелей зла (“Посевы”).

***

Любостяжание делает человека бесчестным, лишает его цельности и других благородных качеств (“Caveant consules”).

***

Мошенник не может быть таковым лишь в одном случае — его прирожденное свойство скажется многообразно (“Америка”).

***

Жульничество во всех видах должно быть караемо (“Америка”).

***

Попустительство есть соучастие в преступлении (“Вандалы”).

***

Человек волен погрязать в любой мерзости. На то он имеет свободную волю. Но не имеет он права заражать молодежь (“Найдите прививку”).

***

Макар получит на свою голову все разбросанные им шишки. Вовсе не “бедный Макар”, а Макар заслуживший (“Причины”).

***

Нет, с оружием не пройдешь (“Лонак”).

***

Поднявший насилие от насилия и погибнет (“Взаимность”).

***

Неразумно насильствовать, если какие-то вещества, противные для восхождений, еще не изжиты (“Естество”).

***

Всякая трусость уже будет невежеством (“Значительность”).

***

Ужасом не спастись от хаоса. Ужас и есть врата к нему (“Следы мысли”).

***

Нечего опасаться хаоса, если соблюдены целесообразность и соизмеримость (“Предубеждение”).

***

Страх можно превозмочь надеждою на светлое будущее (“Ужас”).

***

Большинство человеческих болезней и несчастий происходит от предательства (“Единение”).

***

Можно гнуть и сгибать, но не больше меры. После чего или лопнет, или поразит бумерангом (“Четвертый год”).

***

Каждый стремящийся к искажению уже будет человеком неверным (“Письмо”).

***

Каждый глумящийся уже предательствует (“Единение”).

***

От пошлости до подлости — один шаг (“Пройдет”).

***

Предательство так разнообразно в своем оперении. Если хотя бы малое перышко от предательства произрастает, опасность уже будет велика (“И это пройдет”).

***

Много жутких зрелищ, но тридцать сребреников — самое страшное (“Жуть”).

***

Уберегитесь говорить о том, чего не знаете (“Посевы”).

***

Нет новшества в осуждении (“Открытые врата”).

***

Каждый в своем обиходе может уменьшить вольную и невольную ложь (“Посевы”).

***

Всякая ложь прежде всего некультурна (“Свет побеждает тьму”).

***

От глупого приукраса до гнусной клеветы недалеко (“Посевы”).

***

Скверно и душно, когда властвуют клевета, наговоры, пересуды... (“Психический каннибализм”).

***

Клевета есть передача лжи (“Болезнь клеветы”).

***

Клевета должна быть судима наравне с физическим убийством (“Шептуны”).

***

За ложь каждый сам расплатится (Из письма).

***

Лучше быть обманутым, нежели быть обманщиком (“Единение”).

***

Разрушитель, лжец, извратитель не может быть носителем мира. Твердящие о мире должны запечатлеть этот принцип во всей своей жизни (“Вехи”).

***

Прежде всяких самовольных выводов следует непредубежденно собирать факты (“Оттуда”).

***

Основывайтесь на фактах, но на таких, где потребуются и мощные телескопы, и чуткие микроскопы (“Молодежи”).

***

Зараженному мозгу уже не нужны никакие факты (“Нерушимость”).

***

Главное — воздерживаться от всяких предрассудков. Ведь это они своею мертвенностью влагают в мозг предрешенные, несправедливые, ограниченные соображения (“Письмо”).

***

Предубежденность есть прежде всего невежественность... Предубеждение в самом слове напоминает, что человек чрезмерно рано сам себя в чем-то убедил (“Предубеждение”).

***

Несовместимы предубеждение и эволюция (“Предубеждение”).

***

Никакой дом в раздоре не строится, и никакая песня в больших судорогах не складывается (“Друзья сокровищ Культуры”).

***

Даже о себе забывают люди, куя цепи раздора и взаимоненависти (“Единение или гибель”).

***

Незнающим и смущенным можно сказать: не ссорьтесь, особенно же в часы такого небывалого напряжения (“Наше Латвийское общество”).

***

Каждый порознь не вытянет (“Единение или гибель”).

***

Если кто будет говорить о мире, наточив нож в сердце своем, то это будет не мир, а лицемерие (“Фредум”).

***

Не думайте, что злошептания менее вредны, нежели открытые вражеские нападения (“Шептуны”).

***

Единение не может быть притворным и лукавым. Всякая ложь в единении будет разрушительна (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Без взаимности всякая договоренность будет лишь пустым и стыдным звуком (“Взаимность”).

***

Сила притяжения не в злобе и ненависти, но в добре (“Сильны, богаты”).

***

Без сотрудничества, без доверия, без доброжелательства невозможно приближаться к сферам тонких энергий (“Битва”).

***

В каждом неверии уже заложено кощунство (“Нерушимость”).

***

Потеря чувства доверия будет значить уже утерю жизнедеятельности (“Польза доверия”).

***

Без врагов — как песнь без аккомпанемента. Да и на ком же измерить длину тени своей делателю? (“Симфония жизни”).

***

Плохо, если супротивники сущности твоей согласятся с твоими деяниями. Пусть они всегда будут нападать и угрожать и тем умножать твои силы (“Борьба”).

***

Бесспорное всегда особенно озлобляет вражескую сущность (“Бесспорное”).

***

Похвала врага — в степени его озлобленности (“Америка”).

***

Костры и факелы дикарей являются лишь озарением пути. Без врагов люди забыли бы о многом полезнейшем и прекраснейшем (“Чюрлёнис”).

***

Во временном пользовании всякая движимость и недвижимость. Не унести ее за пределы земные (“Радость народа”).

***

Отказаться от собственности совсем не трудно.

***

Кичливое, жадное “я” заменяется сотрудническим “мы”. “Мое” непрочно, а “наше” уже устойчивее (“Радость народа”).

***

Вандализм вещественный еще ничто перед рабством мысли, скованной невежеством (“Культура”).

***

Лишь бы только не было мыслей взаимопоедающих (“Возрождение”).

***

Как прискорбно наполнять пространство необдуманными иероглифами! За каждый из них мы ответим, и ответим в пространственном мегафоне (“Неприязнь”).

***

Все бессмысленное непристойно (“Значительность”).

***

Поучительно проследить, как мрачные замыслы душат даже самые здоровые начинания (“Правильное задание”).

***

Насколько нелегко повернуть руль в правильное течение мысли (“Неприязнь”).

***

Тьма должна быть рассеиваема беспощадно с оружием Света и в правой и в левой руке (“Средневековье”).

***

Истинная профилактика будет заключаться не в глотании химических таблеток, но в оздоровлении прежде всего условий быта (“Предсказания”).

***

Во имя профилактики нельзя молчать там, где обнаруживается несомненная злоумышленная зараза (“Средневековье”).

***

Можно ли молчать, когда под уловкою скепсиса потрясаются вечные корни? (“Зачем?”).

***

Если кто-то заметит поджог, то он не может в самости продолжать путь свой и не предупредить своего брата (“Средневековье”).

***

Мир не может строиться на чьем-то унижении, умалении и на самовозвеличивании... Во всем и всегда должно быть охраняемо человеческое достоинство (“Фредум”).

***

Неразумно выдвигать что-либо поруганием всего соседнего (“Обзоры искусства”).

***

Не опустимся, чтобы затемнить чье-то достижение (“Русскость”).

***

Душа на перекрестке не откроется (“Непосланное”).

***

Заплаты ветхие, нашивки шутовские нужно суметь снять. Надо суметь открыть в полном виде трогательный облик человека (“Земля обновленная”).

***

Всякая обветшалость, и материальная, и духовная, одинаково непригодна (“Урбанизм”).

***

Никакое общество не может успешно разрешать свои жизненные задачи на основании обветшалых суеверий и окаменелых ужасов (“Урбанизм”).

***

Понятие роскоши — безобразно. В нем распад и разврат. В происходящем переустройстве мира все разрушительные атрибуты роскоши должны быть отвергнуты (“Сотруднику”).

***

Не в безработице, а в неоплатице дело (“Грозы”).

***

Самые лучшие вещи можно убить их нелепым расположением (“Борьба за Культуру”).

***

Разрушение музея есть разрушение страны. Будем помнить это во всех смыслах (“Катакомбы”).

***

Без познавания гуманитарного не продвинуться (“Проблемы”).

***

От реализма могут быть пути, но абстракция — тупик (“Культура”).

***

Нельзя думать, что сперва можно отравить человека, а потом преподать ему основы Культуры (“Мясин”).

***

Если Культура будет загнана, как жалкая приживалка, она не сможет воздействовать на человечество (“Психический каннибализм”).

***

Нередко попугайно твердится слово “Культура”, но смысл его затемнился (“Герои”).

***

Когда весь мир содрогается в смущениях и судорогах, тогда особенно невыносимо всякое пустословие (“Значительность”).

***

Нужно отличать истинный глас народа от подсунутого ему преднамерения какими-либо соблазнителями (“Естество”).

***

Можно самое замечательное явление пытаться насильственно приклеить к ничтожному основанию (“Предубеждение”).

***

Рог Зигфрида не звучит в запертом подвале (“Зигфрид”).

***

Помимо лопуха огородного, существует еще нечто, что мощно заставляет помыслить и отнестись внимательнее к жизни (“Вехи”).

***

Сколько миражей! И какие привлекательные! Много опыта надо иметь, чтобы отличить очевидность от действительности (“Миражи”).

***

Главное — избегать всего отвлеченного. Ведь, в сущности, оно и не существует, так же как и нет пустоты (“Мастерская Куинджи”).

***

Утерянные духовные возможности напоминают о себе, как ухабы на дороге (“Чаша”).

***

По неведению люди запнулись за многое, через что нужно было лишь перешагнуть, если ясен путь дальнейший. Но очищая значение остальных понятий, люди получат и путь ясный, в котором “ужасные проблемы” станут лишь камнями перехода великой реки (“Симфония жизни”).

***

Если вы чего-то хотите, вы должны магнитом сердца привлечь это (“Порадуемся”).

***

Жизнь говорит: захоти — и увидишь, пожелай — и познаешь (“Он”).

***

Для всего требуется упорное и бережное, зоркое устремление (“Вехи”).

***

Вышедший искать карлика, может быть, найдет великана (“Великаны и карлики”).

***

Где велика ставка, там и большое нахождение (“Самонужнейшее”).

***

Иногда ищем далеко, а оно совсем близко (“Грабарь”).

***

Творяща вера. И любовь окрыляюща (“Он”).

***

Болезненно растут крылья (“Крылья”).

***

Если бы вам пришлось спуститься в пещеры и в катакомбы, то вы сделаете это лишь для восхождения (“Катакомбы”).

***

Без надежды не пройдешь (“Membra disjecta”).

***

По лучшему и придете к лучшему (“Жизнь вечная”).

***

Все творится “руками и ногами человеческими” не в заоблачных высях, а здесь, на... земле (“Семья художества”).

***

Тернии далеких пустынных путей дают прекрасные цветы шиповника (“Тернии пути”).

***

Благословенны препятствия, но и они не должны нарушать строительной гармонии (“Ко времени”).

***

На всех путях человек должен помочь судьбе (“Подвиги”).

***

Дорога должна быть чиста не потому, что сам по ней пойдешь, но пойдут и ближние и дальние (“Молодежи”).

***

Закат — для восхода. Чистится обувь для нового пути (“Путники”).

***

Прежде всего и во всем нужно знать (“Видения”).

***

Познание всегда неподкупно (“Причины”).

***

Незнание часто лучше кичливого малого знания: от незнания, минуя среднее знание, могут построиться мосты к Высшему (24 марта, 1940).

***

Вечен спор о духе и материи. Хотите — все дух, хотите — все материя. Величие Надземной Беспредельности ведет к постоянному познаванию (“Сотруднику”).

***

Без веры нет осуществления (“Порадуемся”).

***

В вере все легко. Ведь вера есть, попросту говоря, знание (“Порадуемся”).

***

Даже наитруднейшие обстоятельства побеждаются истинною верою, которая уже делается прямым чувствознанием (“Великий Облик”).

***

Полюбить — уже значит ввести в сознание (“Испытания”).

***

Совершенствование происходит лишь в условиях постоянного познавания (“Лики”).

***

Свет и звук — два ключа к познанию (“Зов Роланда”).

***

Образ — вообще начало знания, и потому можно историю Культуры России изложить в великолепных образах (“Возрождение”).

***

Все испытуется, все миры на испытании (“Испытания”).

***

Все нужно воспитать и испытать (“Промедление”).

***

Испытание всегда приходит на малом (“Бережливость”).

***

Каждое испытание будет принято в сладости познания нового (“Nat-og-Dag”).

***

Утончение и возвышение сознания могут идти лишь рука об руку (“Вехи”).

***

Признательность всегда отмечалась как высокая утонченность, как признак возвышенного мышления. Скажем, как признак чистой сердечности (“Эпика скорби”).

***

Тот, кто знает значение благодарности, тот стучится в дверь светлого будущего (“Русь”).

***

Только расширенным сознанием можно воспринимать и человеческую боль, и человеческую радость (“Литва”).

***

Вместить — значит понять, а понять — значит простить (“И это пройдет”).

***

Всякий не испытанный в терпении, конечно, может запнуться даже за маленькие ступени (“И это пройдет”).

***

Искушения терпения всегда будут и учебниками терпимости и вмещения (“И это пройдет”).

***

Допущение и терпимость редко уживаются в обиходе. Когда говорим “ждать и надеяться”, это не значит сложить руки. Наоборот, ожидание есть напряжение всех способностей, повышение всех вибраций (“Спешим”).

***

Там, где терпение, там не может быть поражения в светлых задачах (“Школы”).

***

Мало одного терпения, нужна уверенность в правом пути (24 марта, 1940).

***

Поверх всех законов живет закон моральный, и на нем зиждется право (“В Америку”).

***

Каждый может применить основы нравственности среди происходящих смятений (24 марта, 1940).

***

Для коммерции нужны безупречные люди (“Вдаль”).

***

Ни одно деяние не избавлено от морального суда (“Симфония жизни”).

***

Этическая основа охватывает всю действительность, всю человеческую деятельность (“Симфония жизни”).

***

Истинные достойные действия всегда будут далеки от жестокости и кровожадности. Но в них будут твердость и неуклонность (“Самонужнейшее”).

***

В троекратности действия — по способности, по надобности, по неотложности — обозначаются черты самонужнейшего (“Самонужнейшее”).

***

Если что-то должно быть — оно и делается (“Наггар”).

***

Разве орбита светил могла бы допустить промедление? (“Промедление”).

***

Каждый миг остается неповторенным (“Чаша”).

***

Не должно быть отложено на завтра все, что может быть воспринято сегодня (“Чаша”).

***

Разберись в вестниках, в гонцах, в предтечах... Ко времени, к срокам слагаются проявления (“Доступнее”).

***

Для всего нужны добрые сроки (“Смятение”).

***

Приливы и отливы — тот же пульс. И это пройдет. Новое вспыхнет негаданно там, где рассудок и не предполагает (“Борьба”).

***

Даже когда говорится о новых гранях, то можем ли мы утверждать, что они новые и что они грани? (“Новые грани”).

***

Каждый цветок пошлет пыль свою не во зло, а во благо (“Польза доверия”).

***

Крылья даны для благих полетов (“Дар небесный”).

***

Всякая беседа о благе будет истинным наполнением пространства (“Польза доверия”).

***

В служении человечеству содружники выплачивают свой долг всему сущему (“Содружество”).

***

Служение может быть принято лишь добровольно (“Nat-og-Dag”).

***

Среди неотложных задач будет прежде всего внесение в мир доброты (“Женщина”).

***

Главное, по добру, о добре, ради добра (“Сотруднице”).

***

Истинное утверждение получится, когда будете собирать знаки добрые. Ведь один добрый знак покрывает многие несовершенства (“Чандогия Упанишады”).

***

Нужно особенно радоваться каждому доброжелательному изысканию — в нем заключено истинное добротворчество (“Старинные лекарства”).

***

Добрыми мыслями куется добротворчество, ради него нужно напрячь все силы, все умение, всю целесообразность (“Сближение”).

***

Самоусовершенствование не есть самость, но именно широкое добротворчество (“Единение”).

***

Среди сокровищ человечества неистощимы и улыбка, и привет, и доброе пожелание. Около них раздобреет почва, и вырастут прекрасные целительные травы (“Сближение”).

***

К доброму сердцу тянется и все доброе (“Пандитджи”).

***

Побеседовать о добре — уже значит помыслить о пользе (“Добро”).

***

Никогда не знаете, где и как добро отзвучит (“В будущее”).

***

Каждое доброе дело распространяется неизмеримо далеко (“Самопожертвование зла”).

***

Нет такого места в мироздании, где бы добротворчество было бы неуместно (“Польза доверия”).

***

Очаги добротворчества нужны так же, как врачебно-санитарные учреждения (“Единение”).

***

Добротворчество настолько необходимо, что во всех видах своих может быть выполняемо ежечасно (“И это пройдет”).

***

Всякое доброе дело привлекает пристальное внимание темных сил (“Самопожертвование зла”).

***

Насколько лучше должны быть организованы силы Добра, чтобы не принизить своего ближнего и брата-воителя (“Самопожертвование зла”).

***

По добру всегда можно сговориться (“Membra disjecta”).

***

Добро едино во всем своем многообразии (“К дальним”).

***

Сойтись в добре ради блага общего уже будет истинным подвигом (“Единение”).

***

Сердечно и просто создается помощь (“Добрая мысль”).

***

Поверх материальной помощи стоит помощь сердечная. И в этом саду вырастают самые редкие и ценные цветы (24 марта, 1942).

***

Помощь не должна взвешиваться. На каких таких весах полагать доброжелательство и самоотвержение? (“В рассеянии сущие”).

***

Песнь труда есть великое созвучие всех взыскующих (“Борьба”).

***

Без сердца, без красоты и самый труд превратится в подъяремную работу (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Была му’ка, а произошла мука’. Без трудности и труд не увенчается (“Сокровища Российские”).

***

Не бывает славного труда без темных противодействий (“Памятки”).

***

Из творчества, из собирательства, из труда крепнет мужество (“Мужество”).

***

Всякое творчество умножает и мышление (“Грозы”).

***

Давно сказано: “Если устал, начни еще. Если изнемог, начни еще и еще” (“Борьба”).

***

Отдых заключается не в отуплении, но в разумной смене труда (“Будущее”).

***

Труд, постоянное делание, творение есть лучшее тоническое лекарство (“Сеятели”).

***

Труд, кроме того, что он полезен всему Мирозданию, он прежде всего полезен для самого трудящегося (“Содружник”).

***

Не бойтесь постоянной работы. Напрасно сидеть у берега и ждать попутного вдохновения. Оно приходит мгновенно и нежданно. И не знаете, какой луч света, или звук, или порыв ветра зажжет его (“Молодому другу”).

***

Не терзайте себя методами, лишь бы вам вообще хотелось работать (“Молодому другу”).

***

Следует, чтобы люди не только чувствовали себя допущенными, но и ощущали бы себя содеятелями (“Общее дело”).

***

Там, где любовь к делу, там и безграничны возможности (“Школы”).

***

Чайки надежды летят перед ладьями искателей... Нет такого труда, впереди которого не могла бы лететь чайка (“Чайка”).

***

Трудовой источник не может быть исчерпан. В Беспредельности живет труд (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Именно творческим трудом объединены Миры (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Синтез заповедан во всем... Специализация полезна, если она служит синтезу (“Вперед”).

***

Если творимое вами высоко в своем качестве, то можете быть спокойны — всякое подражание окажется и подлым, и пошлым и пожрет самое себя (“Подражание”).

***

Разве не дело каждого правительства заменить пошлость явлениями высокого качества? (“Serencipity”).

***

Слово “ладно” — от лада, от ритма. Каждая постройка нуждается в общем ритме (“Нужное слово”).

***

Понявший строй жизни, вошедший в ритм созвучий внесет те же основы и в свою работу (“Врата в Будущее”).

***

Чувство гармонии, соизмеримости является отличительным качеством истинного строителя (“Строитель”).

***

Все глубоко осознаваемое не в шуме и в смятении творится, но нарастает планомерно, в высшей соизмеримости (“Шри Рамакришна”).

***

Соизмеримость должна подсказать, насколько нужно устремлять все внимание к самому ценному и самому важному (“Смерч”).

***

Во благе рождается соизмеримость (“Нерушимость”).

***

Не алмазы-камни, но алмазы творчества лежат в основе строительства (“В новый путь”).

***

Тончайшие изваяния творились мощными ударами, и такие удары рождают искры Света (“Шанхай”).

***

Там, где строят,— там не разрушают (“Наран Обо”).

***

Строитель должен созидать (“Строитель”).

***

Нерушимость есть условие каждого созидания (“Нерушимость”).

***

Если мы просмотрим историю всяких строений, то именно поразимся, как возможности нарождались вместе с возведением стен и башен (“Строитель”).

***

Ваше единственное достоинство — крепость вашего духа (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Во всех условиях нужно хранить то, чем жив дух человеческий (“Летопись искусства”).

***

Среди самых повседневных действий, среди самых мелочных рутинных забот происходит несменная работа духа (“Испытания”).

***

Мы должны стремиться к разоружению не только в отношении военных кораблей и пушек, но и нашего духа (“Великая Матерь”).

***

Дух человеческий не знает физических преград (“Наран Обо”).

***

Никакие роботы не победят дух человеческий (“Грозы”).

***

Никакая омертвелость не коснется живого возвышенного духа (“Письмо”).

***

Дух, мозг разве старятся, если человек не хочет впадать в старость? (“Булгаков”).

***

Именно с годами, с накоплением опыта человек должен становиться огненнее (“Равнодушные”).

***

Место пусто будет лишь в неготовом духе. Но в готовности, в несломимом рвении человек оживит и пустыни (“Ни дня, ни часа”).

***

Если есть решимость духа и самоотверженность, то создадутся такие твердыни, которые никакие яды, никакие орудия не разрушат (“Сравнение”).

***

Нужно иметь уверенность в прочности духовных построений (“Нерушимость”).

***

Всякий звук не только не умирает, но претворяется и далеко и высоко (“Значительность”).

***

Наполнение пространства есть величайшая ответственность человечества (“Serencipity”).

***

Истинная сила привлекается и усвоится там, где облагорожена мысль (“Истинная сила”).

***

Сила мысли является тою незримою мощью, которая соединит вас с Самим Превышним (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Великую силу имеет объединенная благая мысль (“Шри Рамакришна”).

***

Не в произнесении, а в мысли несказанной главная сила (“Больной год”).

***

Мысль — много существеннее, нежели слово или мускульное движение (“Жизнь вечная”).

***

Западная пословица “По одежде встречают, по уму провожают” в Азии трудноприложима. Нельзя встречать по одежде, но по огню глаз, пламенеющих мыслью (“Лик Индии”).

***

Много значительнее человек в беседе одиночной... Лучшие слова, заветные мысли не для всех (“Нутро”).

***

Что может быть увлекательнее, нежели мышление и творчество перед ликом природы! (“Рождение скуки”).

***

Как радиоволны не имеют границ, так и мысль в пространстве не исчезнет (“Переживем”).

***

Поистине, заставить себя не мыслить еще труднее, нежели заставить себя думать (“Значительность”).

***

Чем проще и яснее мысль, тем туже она входит в человеческие мозги (“Добрая мысль”).

***

Особенно значительно проверять мысли через несколько десятков лет. Не придется ли отказаться от чего-то? Не было ли уклона или сдвига? Или же было продвижение по верному пути... Радостно не отказываться, но утверждаться (“Памятки”).

***

Неведомы пути крылатой мысли. Мысль и победа изображались крылатыми. Иначе их и не представить (“Знамя Мира”).

***

Именно идеи не умирают (“Знамя Мира”).

***

Сердце работает естественно тогда, когда мы его не замечаем (“Естество”).

***

Доброта и сердечность — самые нежные цветы (“Крылья”).

***

Голоса природы звучат для тех, кто вступает в нее с открытым сердцем (“Легкие трудности”).

***

Не мозг, но именно сердце отзвучит на все космические явления (“Синтез”).

***

Сердце всегда стукнет предупредительно, когда близка гибельная стремнина (“Могуча Русь”).

***

Всякое подозрение, умаление, окаменение не могут быть там, где сердце болит (“Оборона Культуры”).

***

Там, где сердце чисто, где оно раскрыто, там не может быть темных зарождений (“Единение”).

***

Там, где нет предрассудков, там и понимание легко. Ведь оно не в рассудке, а в сердце (“Новая Земля”).

***

Никакими лекциями и книгами, если к ним не раскроется сердце, нельзя просветить (“Истинная сила”).

***

Без сердечного преображения все лучшие слова останутся мертвыми созвучиями (“Дар небесный”).

***

Мало быть просто хорошим человеком. Надо еще проникнуть к сердцам человеческим со всею убедительностью блага (“Семидесятилетие”).

***

Все основания жизни должны непреложно храниться в сердце человеческом (“Membra disijecta”).

***

Красота не есть просто красивость прибаутки, но есть основа жизни (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Без Красоты жизни не одолеть тьму (“Сознание Красоты спасет”).

***

Пути простейшие, пути вдохновенные приведут к Красоте (“Реализм”).

***

Чем внимательнее человек, тем большие красоты для него откроются (“Вехи”).

***

Красота — не опиум, но крылья преуспеяния (“Тридесятое царство”).

***

Знак Красоты откроет все священные врата... Красотою мы победим. Красотою мы объединены (“Панацея”).

***

Без Красоты не построятся новые оплоты и твердыни (“Красота”).

***

Не блеснет Красота подслеповатому глазу. Нужно захотеть увидеть красиво. Без красивости, но в величии самой Красоты (“Борьба”).

***

Увидеть красиво — это значит и понять наилучшую композицию (“Творчество”).

***

Даже тюрьмы должны быть украшенными и прекрасными. Тогда тюрьмы перестанут существовать (“Панацея”).

***

Счастье в том, что Красота неиссякаема. Во всяком обиходе Красота может блеснуть и претворить любую жизнь (“Борьба”).

***

Истинным будет то, что прекрасно и убедительно (“Творчество”).

***

Красота — главнейшая духовная сила, движущая народами (“Симфония жизни”).

***

Всенародная лепта во имя знания и Красоты, к счастью, уже мыслима. Надо начать (“Земля обновленная”).

***

Живая Этика может быть живой лишь для того, в ком и слово о прекрасном всегда живет (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Около искусства все должно быть вдохновляющим (“Грабарь”).

***

Паспорт искусства есть самый лучший, самый сердечный (“Сокровища Российские”).

***

Искусство является лучшим послом человечества (“Эстония”).

***

Семья, вдохновленная искусством, будет прочным оплотом государства (“Борьба”).

***

Когда народ творит, тогда приходит и расцвет страны (“Эстония”).

***

Забота об искусстве и знании является всеобщей обязанностью во вселенском масштабе (“Панацея”).

***

В широком размахе надо открыть ворота искусства. Только на этом пути вырастает истинное братство народов (“Дружество”).

***

Культура не может цвести без энтузиазма. Культура окаменеет без огня, верности и преданности (“Страна Матери Мира”).

***

Чем труднее час, тем заботливее нужно оберечь сад Культуры (“Досмотры”).

***

Культура зачинается не в далеких отвлеченностях, но в быту, в украшении и улучшении каждой жизни (“Весна”).

***

У каждого для кого-нибудь сохранилась улыбка... Среди своих, среди близких каждый сбережет огонек Культуры (“Трудные дни”).

***

Ничто узкое не может оставаться в Культурной программе. Прекрасное понятие всеобъемлющей Культуры ведет к познанию здоровой эволюции (“Наше Латвийское общество”).

***

Мир через Культуру, и нет иного пути... Только Культура убережет от губительных разделений. Только Культура устремит взоры ввысь (“Культура, где ты?”).

***

Из обломков Культуры сложится новая эволюция. Берегите каждое Культурное зерно (“Трудные дни”).

***

Даже при скромных средствах может жить дело Культуры, честно внося свою лепту неотложной полезности (“Опять Америка”).

***

Мало деятелей Культуры. Во всех областях жизни эти добрые силы на счету. Их нужно хранить, о них надо радоваться, ими можно укрепляться на трудных всходах пути (“Доктор Ф. Д. Лукин”).

***

Во взаимной охране Культурных ценностей не может быть никаких разделений, соревнований и раздражений. Пашня Культуры является общею пашнею (“Эстония”).

***

К одному берегу пристанут труженики Культуры (“К дальним”).

***

Не только нужно поминать имена Суворова, Кутузова и всех отечественных героев, но и осознать, что они были интеллигентны и культурны в своих великих подвигах (“Герои”).

***

Борьба за Культуру есть геройство (“Америка”).

***

Мир, Великий Мир живет там, где обитает истинная Культура (“Знамя Мира”).

***

В стране Культуры будет защищено достоинство человеческое (“Выдумщики”).

***

Век строения новой Культуры должен быть веком удачливых людей (“Serencipity”).

***

Покуда мы действуем на защиту Блага, Прекрасного и Культуры, мы непобедимы в нашем энтузиазме (Конференция в Брюгге, 1931 год).

***

Победит тот, кто сумеет покрыть механическую цивилизацию истинною Культурой (“Будущее”).

***

Победа добром будет самой блестящей и поразительной победой. Змеиным жалом можно убить, но не победить, ведь победить — будет значить и убедить. (“Печати”). (“Serencipity”).

***

“Удача следует за теми, кто принимает ее”.

Поистине, удачу нужно взять. Взять твердо, неотступно и единоустремленно (“Serencipity”).

***

Достижение всего самого лучшего происходит через все самое высокое (“Serencipity”).

***

Молодое поколение должно воспитываться в осознании истинного восхождения. Или “вперед” или “назад” — нет середины (“Сотруднице”).

***

Мы не должны бояться энтузиазма. Только невежды и духовно бессильные могут глумиться над этим великим и чистым чувством (“Знамя Мира”).

***

Среди потрясений именно энтузиазм выводит человека на стезю достижений (“Памятный день”).

***

Горение должно быть питаемо (“Содружество”).

***

Велико мгновенное озарение, но нужно суметь охранить этот огненный цветок, чтобы он преобразил всю жизнь (“Борьба”).

***

Энергия неисчерпаема, лишь бы помнить о целесообразности (“Синтез”).

***

Около необычных условий накопляется и значительное (“Почта”).

***

Значительные обстоятельства обычно происходят у черты. Именно у этой грани жизни как бы опять вспоминается и напрягается все хорошее и дурное... Все природные обстоятельства и свойства особенно вспыхнут у самой черты (“У черты”).

***

Велико сверхчеловеческое напряжение в незримой пространственной битве. Каждое живое существо причастно к ней (“Битва”).

***

В городском ли многолюдстве или в благоухании пустыни идет та же борьба! Ее полюбить нужно, но легко ли? Но если удастся однажды возликовать борьбою за истину, за благо человека, то уже никогда не придавит тягость борения. Возникнут новые силы (“Борьба”).

***

Должна быть радость... в извечной борьбе. Что же образует эту радость? Сознание пашни и посева! (“Борьба”).

***

Будут часы ныряния. Будем знать и такие пороги (“Борьба”).

***

Беда, как вода речная, смоет и омоет (“В новый путь”).

***

Несущий благую лампаду должен идти очень бережно (“Катакомбы”).

***

Целесообразность учит бережности. Соизмеримость напоминает о гармонии, о ритме. Они — путь к счастью (“Борьба”).

***

Бережность бывает нужна именно у черты (“У черты”).

***

Не нужна ли сугубая осторожность даже с близкими? (“Польза доверия”).

***

Лучший щит не может защитить, если он не поднят (24 марта, 1940).

***

Трудная жизнь есть благо. Она закаляет доспех (“Синтез”).

***

Нельзя обессиливаться ложной надеждой. Еще велика злоба мира сего, и требуется добрый доспех, чтобы устоять (24 марта, 1940).

***

Герои не образовываются — они родятся. Зорко различайте признаки будущего подвижника, героя. Скромно опущены крылья героя, чтобы прекрасно взлететь в час сужденный (“Доплывем”).

***

В грозе и молнии рождаются герои (“В грозе и молнии”).

***

Подвиг всегда прекрасен (“Единение”).

***

В подвиге — движение, зоркость, терпение и знание, знание, знание! (“Подвиг”).

***

Не может быть такого века, такого года и даже такого часа, в течение которого подвиг мог бы быть неуместным (“И это пройдет”).

***

Подвиг всегда соединен с отрешением от страха (“Лики”).

***

Там, где мужество, там нет запертых врат (“Школа”).

***

Нужно иметь подвижническую отвагу, чтобы и на перекрестках сутолоки напоминать прохожим о том, куда они идут и зачем идут (“Зачем?”).

***

Лишь бы только скорей осознали, как героичны утверждения общего блага (“Смерч”).

***

Великую ношу возлагает на себя подвижник. Берет он ее добровольно (“Подвиг”).

***

Человечество должно беречь своих героев (“Король Альберт”).

***

Там, где ценят своих героев, творцов и тружеников, там возможно и светлое будущее (“Чюрлёнис”).

***

Не знающий прошлого не может думать о будущем (“Старые годы”).

***

В будущем — благо. В будущем — магнит. В будущем — реальность. Мыслим о будущем не законами, но очарованиями будущих совершенствований (“Будущее”).

***

Мысль о будущем должна быть прекрасна и не вместится в экономику сегодняшних будней (“Будущее”).

***

Многооко восприятие (“Молодому другу”).

***

Историк должен быть тончайшим психологом, чтобы удержаться в пределах истины (“Леонардо”).

***

К чему помнить все извилины и перевалы? Не лучше ли сохранить синтез сияний, сложенных щедростью природы (“Сантана”).

***

Очевидность — одно, а действительность — другое. Именно она слагает эволюцию (“Спасительницы”).

***

Мир стоит на правде (“Показания”).

***

Нет больших сказок, нежели сама жизнь (“Миражи”).

***

Сказка не есть небылица. В сказке, сказании выражен глиф жизни (“Сказка”).

***

Реализм — сказка жизни (“Сказка”).

***

Кто узнал сказку, тот умел постоять и за правду (“Тридесятое царство”).

***

Ангелы благостны, но непреклонны (“Знамя Мира”).

***

Всюду сперва должна быть проявлена воля, а к ней приложатся и средства (“Мир Искусства”).

***

Все возможно, где есть добрая воля (“Грустное”).

***

У каждого есть великое поручение (“Единение”).

***

Каждый должен выполнить свое задание в плотном мире; невозможно оказаться дезертиром! (“Туда и оттуда”).

***

Нередко люди считают своим несчастьем то, в чем заключено их высшее преуспеяние (“Гора сужденная”).

***

Совершенствование, познавание, любование — беспредельны. Велик магнит счастья (“Борьба”).

***

В счастье искореняется страх... Мужество есть щит счастья. Но такой щит должен быть выкован в огне подвига (“Борьба”).

***

Не столько заповедано людям быть судьями, сколько дано им быть сеятелями (“Польза доверия”).

***

Вся земная растительность напоминает людям о непрерывном сеянии (“Польза доверия”).

***

Иногда и самое маленькое зерно перевешивает глыбы золота (“Чаша”).

***

На произрастании злаков можно учиться многим знакам жизни (“Значительность”).

***

Нужно быть не только обуянным, но и неотвратимо прилежным (“Правда нерушима”).

***

Лишь бодрость и неутомимость дают убедительность творению (“Правда нерушима”).

***

Изобретательность должна быть управляема (“Легкие трудности”).

***

Светлое созидательное утверждение особенно драгоценно (“Шри Рамакришна”).

***

Лучше ошибиться в хорошую сторону, нежели в дурную (“Nat-og-Dag”).

***

Народ может жить лишь светлым допущением и утверждением (“Чюрлёнис”).

***

Главное — бодрость. Она — как магнит (“Культура”).

***

В трудные дни бодрость особенно ценна (“Америка”).

***

Каждый атом радости — как самоцвет... Недра и высоты откроются, только бы порадоваться глазом добрым (“Смерч”).

***

“Радоваться” — так в древности здоровались (“Шанхай”).

***

Чтобы полюбить, нужно возрадоваться (“Чхандогья Упанишады”).

***

Отоприте приветливо — и радость войдет (“Знамя Мира”).

***

Всякая обязанность не будет скудным ханжеством, если она осознана в радости духа (“Чаша”).

***

Каждая радость уже есть новая возможность (“Будем радоваться”).

***

Там, где радость,— там уже есть зачаток блага (“Будем радоваться”).

***

Радостный человек добрее, доходчивее, отзывчивее (“Человечность”).

***

Радость — в явности. Радость — в доверии. Радость — во взаимном укреплении (“Будем радоваться”).

***

Всякая просветительная работа прежде всего должна быть радостной (“Сеятели”).

***

Знающий о жизни вечной знает и свою радостную ответственность за каждое деяние — и мысленное и мускульное (“Жизнь вечная”).

***

Восхищение, восторг, радость тоже должны быть приказаны себе. Приказ о радости вырастает из постоянного творческого делания... Важно, чтобы оно было, и тогда не обуяет вас отчаяние (“К дальним”).

***

Победа радости будет всегда непоколебимым прибежищем. Через все грозы жизни вспомнится именно прекрасная радость (“Победа радости”).

***

Испокон веков народы опасались расчленения (“Membra disjecta”).

***

Служители социального строя не творят врагов, но создают друзей (“Мир движется”).

***

Среди опасностей надо суметь улыбнуться друг другу (“Друзьям”).

***

Улыбка сочувствия — одна из хороших тропинок к миру (“Дорогая наша сотрудница”).

***

Чем труднее время, тем большее взаимное доверие и прекрасное сотрудничество необходимы (“Сравнение”).

***

Единение — или гибель (“Единение или гибель”).

***

Каждое зернышко единения — уже благо непобедимое (“Синтез”).

***

Нити возможных взаимоотношений обычно тонки до незримости. Но там, где они уже различаемы, они должны быть укреплены (“Человечность”).

***

Объединенная мощь умножается безмерно (“Привет вам, дорогие друзья!”).

***

Оздоровит пространство ваша преданность и крепкая дружба (24 марта, 1940).

***

Дружество так же, как и мысль, нерушимо (“Всеславянское”).

***

Трудовое единение бывает так близко — стоит лишь поступиться двумя-тремя предубеждениями и привычками (“Человечность”).

***

Не лучше ли сближаться с друзьями только? Но с друзьями вы уже близки. Для широкой пашни нужно расширять и круг друзей (“Сближение”).

***

Говорят, что и больным легче вместе. Так же и труждающимся легче сознавать о путниках на тех же путях (“К дальним”).

***

Велика задача и обязанность каждого светло объединяющего органа. Ведь это тот самый мост, без которого друзья и не найдут друг друга, без которого и прекрасная беседа не состоится (“Зачем?”).

***

Объединившиеся около добра, справедливости и взаимоуважения должны быть очень объединенными (“Женщина”).

***

Через доверие, через самоотвержение достигается и открытие сердца (“Польза доверия”).

***

Содружество растет силою сердца (“Содружество”).

***

Без сближения разве распознаем друг друга? (“Сближение”).

***

Учителя и учащиеся прежде всего сотрудники (“Смерч”).

***

Истинных воспитателей всегда любят (“Рущиц-Вроблевский”).

***

Мудрый учитель сообщит свою опытность по частям тем ученикам, которые могут воспринять лучшие заветы (“Мастерство”).

***

Всякое сотрудничество может процветать лишь на доверии (“Nat-og-Dag”).

***

Доверие необходимо на всех созвучных путях (“Доверие”).

***

Без доверия и служение человечеству невозможно (“Польза доверия”).

***

Распознавание правильное растет в саду оптимизма (“Польза доверия”).

***

Сад прекрасный, рассадник доверия, будет прежде всего цветником оптимизма (“Доверие”).

***

Единственно, чего не существует,— это одиночества или безысходности. Вся Беспредельность вопиет о путях бесчисленных (“Кольца”).

***

Подобно смерчу, соединяются эманации людские с токами пространства. Подобное и привлекает подобное (“Смерч”).

***

Микрокосм человека живет в пространстве. Существо не земное, но пространственное (“Смерч”).

***

В особом, вдохновенном спокойствии великой смены бытия будет настоящее великодушие, которое всегда сопряжено с мужеством (“Жизнь вечная”).

***

Человек, переходя, не проваливается в хладную бездну, но продолжает свой путь, применяя все накопления (“Туда и оттуда”).

***

“Мы не умрем, но изменимся”. В этой краткой формуле все сказано (“Туда и обратно”).

***

Помните: “как внизу, так и наверху”, и эта аксиома вечной непрерываемой жизни должна быть всеми твердо усвоена (“Туда и обратно”).




“ГРАНИ АГНИ ЙОГИ” О Н. К. РЕРИХЕ


***

Творчество Гуру своеобразно, самобытно, необычно и производит совершенно особое впечатление на сознание, вызывая порой целый поток мыслей. Одно из его замечательнейших полотен — это картина “Настасья Микулична”. Ее надо смотреть из самого дальнего угла комнаты, а еще лучше из коридора, и тогда красоты ее оживают и начинают сиять и светиться. И чем больше покоится глаз на этой картине, тем больше мыслей рождает она в сознании. И кажется, что это не просто картина, но великое будущее нашей Родины, запечатленное на полотне. Ведь она написана в 1943 году, когда гитлеровские орды, оснащенные продукцией техники всей Европы, еще угрожали нашей стране и вторая Отечественная война была в самом разгаре. И в это трудное для нашей страны время Рерих уже предвидел конечную победу над врагом, над нашими врагами и недоброжелателями. Настасья Микулична — это символ непобедимой мощи нашей великой Родины. Мощная фигура женщины, мощный конь на фоне пылающей зари Нового Мира, когда Родина наша, отразив всех врагов, выходит как победительница на мировую авансцену. Заря Нового Мира, освобождающегося от темного наследия прошлого, от войн, крови, насилий, колониального рабства и всех видов угнетения и порабощения человека человеком, победно горит над планетой. И ведущей весь мир за собою страной, все народы земли, является Родина наша, воплощенная в образе могучей фигуры Настасьи Микуличны на крепком и сильном коне. Она в доспехе, но не вооружена, она не бряцает оружием, она никому не угрожает. Она несет Миру мир, и в длани ее — поддерживаемые ею фигурки людей, словно символ малых народов или всего человечества в целом, на охрану мира, счастья и интересов которого мощно выходит Она в пылающих красках зари Нового Мира. Она еще в броне и доспехе, чтобы предательская вражья рука не могла нанести внезапно удар из-за спины. Но такой силой уверенности и несокрушимости веет от этого образа, и конь столь твердо ступает вперед в это сияющее победой и счастьем будущее, что невольно возникает вопрос: каким глубоким чувством предвидения обладал Рерих, чтобы так жизненно изобразить его на полотне? Он словно видел эту победную поступь нашей Родины и ее ведущую роль на мировой сцене. Да, она никому не угрожает, да, она несет миру мир, да, она является защитницей малых народов и всех угнетенных, да, к ней с надеждой и верой устремлены ныне миллионы глаз во всех уголках планеты, да, она возглавляет борьбу со старым, обреченным, уходящим и разлагающимся миром и ведет за собою народы и эту победную мощь. Конь поднимается на возвышенность, он еще на нее не ступил, а когда ступит, рассеются последние тучи мрака и наша великая Страна предстанет перед народами мира во всей своей непобедимой мощи, утверждающей мир всему миру, и счастье для всех народов земли, и полную окончательную победу Нового Мира над старым, когда войны, насилия и рабство во всех его видах будут лишь в прошлом. (Т. 1, окт. 30.)

***

А вот другая картина — “Три короны”. В смертный бой вступили три короля. Из-за чего бьются они? Что хотят отнять они друг у друга? Может быть, Константинополь и проливы или черноземные богатые равнины Украины? Или увеличить новыми владениями лоскутную монархию? Но бьются трое: картина написана в 1914 году, когда разразилась Первая мировая война и кайзер Вильгельм, Иосиф Австрийский и Николай Романов вступили в войну. На картине высоко в небе, над сражающимися фигурами, уплывают три короны, чтобы никогда уже более не вернуться на их незадачливые головы. Так снова художник предвидел ход мировых событий и исход великой войны. Этому можно не удивляться: понимание будущего свойственно некоторым выдающимся людям.

Картина “Город обреченный” производит особенно глубокое впечатление. На фоне грозного огненно-красного неба стоит огромный темный замок, стоит, видимо, века. В его окнах отражаются красные отблески зарева. Кровавое небо — символ грядущей войны, а красные и алые краски — символ идущей за ней революции. На фоне этих красок обреченность старого замка, старого мира. Потому-то неизбежность, какая-то неумолимость хода исторических событий чувствуется в этих тонах, словно предвидел художник и неизбежность кровавой войны, и неизбежность последовавшей за ней революции, когда красные знамена были подняты во имя освобождения народов от оков старого мира. И то, что старый мир бесповоротно осужден законом исторической справедливости и законом общественного развития, явствует из самого названия картины “Город обреченный”. Ибо мир старый действительно обречен, и, как бы ни старались защитники войн, и насилий, и колониального рабства, и все противники нашей Страны его отстоять на всех ассамблеях мира, он обречен, и уйдет, и уступит дорогу Новому Миру свободы и счастья, Миру без войн, Миру, освобожденному от всех видов рабства, Миру, который строится и утверждается нашей Великой Страной и Теми, Кто ведет ее, и за нею весь мир, и все народы земли в это сияющее светлое будущее. (Т. 1, окт. 31.)


***

Уже понимаете, что каждое полотно — это кристаллы сгущенного Света, собранного в определенных сочетаниях в форме картин. Каждый смотрящий на нее вступает в соприкосновение с энергиями огней, в ней заключенных. Отсюда проистекает и то влияние на посетителей, которое оказывают предметы творчества рук человеческих, созданных при участии огней духа. Человек может не отдавать себе отчета в том, что происходит, и тем не менее воздействие от этого не уменьшается. Сознательное отношение к явлениям такого порядка еще более усиливает эффект. Таким образом, значение выставки картин Гуру имеет очень большой и глубокий смысл, оставляя неизгладимый отпечаток на сознании. Многие хотя и не понимают того, что происходит, но все же чувствуют нечто необъяснимое, не поддающееся выражению словами. Если бы со стороны Тонкого мира было бы можно взглянуть, то увидели бы, как облако Света стоит, окружая собранье полотен, и отсвет его озаряет окружающее пространство. Произведения истинного искусства действительно служат источником Света, не меркнущего во времени. (Т. 5, 516.)


***

Образ Гуру может быть прекрасным примером для подражания. В характере его можно отметить черты, столь нужные для каждого ученика: полная преданность Иерархии Света, целеустремленность, ясно сияющее состояние мысли, бесстрашие, не знающее ни сомнений, ни колебаний, знание Учения, настолько внедрившегося в его природу, что стало неотъемлемой частью его, кристальная чистота мышления и полное отсутствие самости и желания думать о себе, о своих личных делах. Великое Служение, о котором упоминается в Книгах Учения, было жизнью его на Земле. Воистину был он Посланником Света и Доверенным Нашим. Когда он касался людей, прикосновение это оставляло печать на всю их последующую жизнь, если не были мертвы они сердцем. Полотна его разошлись по всему миру и представляют собою коагуляцию сгущенного Света, вибрации которого воздействуют на людей и ощущаются явно тонко чувствующими организмами. И книги его — тоже немеркнущий Свет людям. Подобно комете, подобно устремленному вечно, пронесся он над Землею, оставив сияющий Свет. (Т. 9, 493.)


***

Истинное величие человека определяется только в веках. Пройдут века, и Облик Гуру в представлении человечества вырастет до своих истинных размеров и займет подобающее ему место среди высочайших Светочей Мира наряду с теми, кого мысль человеческая овеяла ореолом могущества, знания и силы. Дату 13 декабря будут отмечать по всей планете. Он, как и все замечательные люди своего времени, шел впереди своего века. Его мысль была устремлена в будущее. В этом будущем он видел осуществленным великое назначение человека как сотрудника Космических сил и гражданина Вселенной. Он не ограничивал жизнь человека Землею, он видел жизнь на Далеких мирах и звал к сотрудничеству с ними. Он был твердо уверен, что человек выйдет за пределы планеты и вольется в жизнь Дальних миров. Он считал, что на некоторых из них люди достигли высоких ступеней знания и силы и что землянам можно многому поучиться у них. Устремление к Дальним мирам он считал фактором, открывающим перед человечеством новые возможности неслыханных достижений в области науки, во всех отраслях знания. Возможности человеческого знания он считал ничем не ограниченными. Он верил в великое светлое будущее человечества. (Т. 9, 581.)


***

Всем своим существом, каждой мыслью своей, всей жизнью своей Гуру являл собой сущность Учения Жизни, сущность Учения Владыки, ныне даваемого людям. Отделить его личность от Учения Жизни нельзя, ибо слито оно с ним неразрывно. Поэтому не будет ошибкой, если считать, что все данное в Учении Живой Этики полностью и безусловно разделяется Гуру, принято им. Для понимания характера Гуру и его творчества это очень важно, ибо исходя из этого, можно безошибочно определить его характер, его творчество и его жизнь. Он являл собою Учение Огненной Йоги так, как понимал его, и выливалось это понимание в яром приложении на деле, в жизни. (Т. 9, 588. (М. А. Й.)


***

Наши ближайшие сотрудники остаются таковыми во всех жизнях и во всех мирах, какие бы оболочки их ни облекали. Это трудно представить себе, но их связь с Иерархией Света настолько прочна, что никакие условия ее уже не прерывают. Поэтому можно быть уверенным в том, что каждый из них всегда на Служении. Знание этого обстоятельства позволяет протянуть нить связи с каждым из них именно по этому направлению. И в сфере Служения Общему Благу делаются возможными далекие контакты. Правильно полагать, что Гуру, оставивши тело, продолжает работать по принятому направлению и будет продолжать, войдя в новое тело. Дела Наши не прерываются смертью физического тела Наших ближайших, ибо не имеет для них значения внешний покров их духа. Ничто не мешает им трудиться с Нами совместно. Для кого-то будущее или не существует, или представляет собою нечто туманное и неопределенное, а для кого-то оно ясно очерчено контурами Великого Плана. День, памятный Гуру, отметим углубленным пониманием смысла происходящих в мире Великих перемен. (Т. 10, 632.)


***

Высокий Дух приходил в мир и оставил в нем свой жемчужный узор на века. Эволюция планеты получила мощный импульс. Рукотворчество великого художника имело мировое признание. Это бесспорно. Но огромное поле незримой деятельности его Духа еще будет давать свои огненные следствия на протяжении многих столетий. Эта сторона его активности еще понимается мало, но завесу приоткрывают его книги и рукописи. Жил жизнью и интересами всей планеты и принимал участие в движениях и начинаниях, предуказанных Нами. Идея Знамени Мира, охраны сокровищ искусства и памятников, Пакт Мира, объединение лучших представителей человечества под стягами культуры — все это прообразы тех форм жизни, в которые выльется судьба планеты в наступающей Светлой эпохе Матери Мира. Он провозгласил понятия и идеи, до него не признаваемые человечеством,— идеи, признание которых потребует времени и борьбы, но без проведения которых в жизнь Земле грозит катастрофа. Его предвидение хода мировых событий носит планетарный характер. Исполнителем Великой Миссии Света, Посланником Иерархии был на Земле этот великий художник, философ, путешественник, археолог и человек великого сердца, всю свою жизнь отдавший на служение человечеству. Не будем считать его мертвым, ушедшим из мира, но поймем, что огненная деятельность такого Духа и служение его Свету не прерываются смертью. Смерть — для тех, кто верит в нее и думает умереть, но венец сознательного бессмертия — удел Духов Великих. (Т. 12, 770.)


***

Одни люди живут настоящим, другие прошлым, Гуру всегда жил будущим и в будущем. Это устремление было настолько сильным и огненным, что те, кто приходил с ним в соприкосновение, начинали явно и остро чувствовать пульсацию этого будущего как неотрицаемую пламенную реальность. У них как бы вырастали крылья, и они получали импульс для устремления духа в сферы, дотоле им неведомые и недоступные. Этот огненный импульс, получаемый от Гуру каждым искренне устремленным к Свету человеком, был индивидуальным даром Гуру — Посланника Света — людям, приходившим к нему за помощью, советом и руководством. Поистине и по праву он именуется Гуру, наставником, ибо вводил сознание шедших за ним в сферы возможностей таких достижений, пути подхода к которым были забыты человечеством. Светочем Духа он может быть назван, Носителем Света, Архатом. Он был Агни Йогом, Служителем Света-Огня. (Т. 12, 771. (М. А. Й.)





ИЗ ПИСЕМ ЕЛЕНЫ ИВАНОВНЫ РЕРИХ


…Говоря о личности Н. К. [Рериха], следует указывать на тот стимул к творчеству, который он сообщает приходящим к нему; также на его требовательность в отношении качества работ, на его уменье вызвать напряжение всех способностей и сил сотрудников. Но зато какие мощные результаты дает подобное руководство! Как он учит извлекать пользу из каждого обстоятельства, всюду указывая положительную сторону. Н. К. [Рерих] не только благой провозвестник, призывающий к чистоте мышления, воздержанию и всепрощению, каким некоторые хотели бы его видеть, но истинный вождь и действенный строитель, ибо он знает жизненную битву и закаляет сотрудников к принятию этого боя. Он поражатель всего темного и невежественного. Иногда кажется, что его мудрость и предвидение неисчерпаемы, и близкие ему могут подтвердить, как он задолго указывал на события, сейчас уже совершившиеся на наших глазах, и на то направление, которое человечество должно будет принять, если не хочет погибнуть в создавшемся смятении.

Основным условием к этому спасению является его призыв к объединению всего культурного мира, к воспитанию нового сознания среди молодежи, сознания великого значения и приложения творческой мысли и широкого сотрудничества, утвержденного на понятия великой Культуры, или Культа Ура. Между прочим, много можно почерпнуть для освещения его личности из им самим написанных “Введений” к Спинозе и Гёте. Н. К. [Рерих] такой же солнценосец, как и Гёте в его понимании. Чуйте всю истинную мощь, мощь незримую этого строителя солнечной жизни! Солнце его жизни сжигает все темное, все злобное и разрушительное. Так можно собрать много сильных и прекрасных фактов. Но лучше без сравнений. Пусть каждый великий дух стоит во всей мощи и красоте своего достижения. Не нам сравнивать их, ибо каждый из них несет свое задание, и каждое индивидуальное выявление прекрасно в своей неповторяемости. Давно сказано — “можем ли сравнивать сияние дальних звезд?”. Эта формула применима во многих случаях.

Из письма от 21. 10. 31.


***

Н. К. [Рерих] великий дух кристальной чистоты, ибо иначе он не мог бы пребывать в постоянном общении с Иерархией Света. И часто он говорит и пишет под Лучом, [поэтому] книги эти не плод его сознания или подсознания.

То, что я утверждаю, есть истина, и потому с нами живут сотрудники-свидетели, чтобы именно свидетельствовать обо всех чудесных явлениях.

…Пусть интересующиеся прочтут недавно вышедшую книгу американского писателя Форлата “История пророчеств от древнейших времен и до наших дней”. В ней автор приводит пророчество Н. К. [Рериха], сказанное автору в последний приезд Н. К. [Рериха] в Америку в начале 1934 г. Причем Н. К. [Рерих] дал ему полный срок, т. е. день, месяц, год. Пророчество осуществилось день в день, и автор подчеркивает это. Знание соков есть великое знание, и приходит оно лишь в Общении с Силами Света.

Из письма от 17. 02. 34.

***

…Дорого мне, что Вы так ярко подчеркнули универсальность личности Н. К. [Рериха] и тот факт, что его творчество введено в ритм космического строительства. Как правильно, как превосходно и Ваше определение: “Из мировой красоты собирает он священную росу духа в своем сердце, чтобы оно постепенно возгоралось Чашей Грааля!” Именно, Н. К. [Рерих] — носитель чаши подвига во имя Истины и Красоты. Так же тонко отмечены Вами его качества “приветствовать в каждом человеке положительные, творческие стремления, утвердить в нем каждую искру света и обречь и раздуть ее еще ярче”.

Истинно, “глаз добрый” полагается им в основу его отношений к людям в стремлении дать всем надежду на преуспеяние и радость творчества. Этот глаз сердца и позволяет ему охватить всю Красоту Творчества Жизни и претворять ее в той простоте и ясности, чуждой всяких условностей и ограничений, которая отзвучит в чутких сердцах. Его постоянное горение к прекрасному, к строительству делает творчество его неисчерпаемым в проявлении своем.

Из письма от 11. 06. 35.


***

Наш Светлый и Любимый ушел, как жил,— просто и красиво. Истинно, мир осиротел с его уходом. В нашем тяжком горе находим утешение в сознании, что ему была дарована лучшая доля — закончить свою светлую деятельность прекрасным аккордом, среди безумия мира еще раз провозгласить и поднять Знамя Мира, и на этот раз в столь любимой им Индии.

Да, Индия трогательно, красиво и мощно отозвалась на его уход. Все культурные и просветительные общества, газеты, журналы и многочисленные друзья и почитатели отметили незаменимую утрату для мира великого Творца чудесных образов, гиганта мысли и замечательного деятеля и основателя многих просветительных начинаний и учреждений. Многие прекрасно отметили богатство оставленного им духовного наследства и насущную необходимость для каждого сознательного человека принять и следовать его высоким Заветам. Он был истинным наставником и другом человечества.

Он страшно тяготился хаотическим положением в мире — а мы еще скрывали от него все ужасы, творившиеся в нашей долине и в непосредственной близости от нашего места. Также тяжко переживал он и нараставшую русофобию в Америке, ибо знал, во что выльется такая ненависть! Сердце его не выдержало количества яда, порождаемого обезумевшим человечеством, не выдержало последних нагнетений и лютой тоски за утеснение всего культурного, несущего спасение подрастающему поколению.

За неделю до ухода он видел Преподобного Сергия, сказавшего ему: “Родные, зачем Вам мучиться здесь! Пойдемте со Мною, ко Мне — теперь же!” И он ушел на зов Вл[адыки] в три часа утра во сне, в самый торжественный день по индусскому календарю, в день рождения Шивы — 13-го дек[абря]. К чему было ему томиться среди невежества и растрачивать свои лучшие дары, которые не могли быть приняты и оценены настоящими поколениями. Он вернется в лучшее время на очищенную ниву и закончит свой посев и служение своей стране. Но утрата такого высокодуховного и культурного вождя истинно незаменима. Щемит сердце лютая тоска при воспоминании о его последних месяцах на Земле.

Высокая духовная красота запечатлелась на его лике. После его ухода мы не могли оторваться от созерцания благости, чистоты и трогательной нежности всего чудесного облика его. Он весь как бы светился внутренним светом, и белые нарциссы, окружавшие его, казались грубыми рядом с его просветленным обликом. Он лежал на постели под любимым образом Преподобного и сам казался отображением этого Светоча. Тело его было предано огню на прекрасной горной площадке с широким видом на снежные горы, которые он так любил! На месте сожжения водружен красивый осколок скалы и вырезана надпись на индустани под знаком Знамени Мира, которая гласит: “На этом месте 13 декабря 1947 года тело Махариши Николая Рериха, Великого друга Индии, вошло в сферу огня — Ом. Рам”.

Последняя выставка его произведений состоялась в Дели в начале января. Открытие прошло при огромном стечении народа, и пандит Неру произнес прекрасную речь о значении его творчества и всей культурной деятельности, особенно подчеркнув идею Знамени Мира. Многие картины были приобретены для будущей Национальной галереи, а пока что они висят в прекрасном помещении Библиотеки при образцовом Агрикультурном институте в Дели. По приезде в Дели мы поехали убедиться, как развешаны картины; увидя их в прекрасном обширном помещении и в новой развеске, мы, уже сжившиеся с красотою его творений, были поражены как бы новой красотою этой симфонии красок и мощью зова в страну Прекрасную, Надземную. Да, он был неповторяемым певцом Горной Обители. Как сказано: “Не будет большего Певца Священных Гор”. Навсегда он останется непревзойденным в этой области.

Действительно, кто сможет настолько посвятить себя такому постоянному предстоянию перед величием и красотою этих вершин, воплотивших и охраняющих величайшую Тайну и Надежду Мира — сокровенную Шамбалу!

Со мною останется одно из последних запечатлений его мечты, его любви — “Песнь Шамбале”. На фоне величественного заката, освещенная пурпуром последнего луча, сверкает в отдалении Сокровенная Гряда, за ней расстилается непроходимая область, окруженная снеговыми гигантами. Впереди на темной скале сидит монгол — сам Певец... Весь смысл его жизни, его устремления, его творчества, его знания и великого Служения запечатлены в его творениях и песнях Шамбалы и о Шамбале.

Миссия его переросла планетные размеры, и устремления его уже направлялись в надземные пространства. При современном одичании и уничтожении последних остатков культурных достижений великого прошлого, при общей нивелировке всего самобытного, всего прекрасного его фигура высилась как напряженный укор, как последний символ Творца и Певца, зовущего к Красоте Беспредельной, Красоте Вечной.

Из письма от 16.09.48.





Юрий Рерих


ЛИСТКИ ВОСПОМИНАНИЙ


Азия, Восток всегда привлекали внимание Николая Константиновича Рериха. Его интересовали общие корни славянства и индоиранцев, восточные истоки Древней Руси, красочный кочевой мир наших степей. И в художественном творчестве, и в научных исканиях художника Север, Русь с Великим Новгородом (ведь именно Рерих был зачинателем раскопок Новгородского кремля) неизменно сочетались с Востоком, с кочевым миром Внутренней Азии, с миром древнеиндийской культуры и мысли.

Этим двум основным устремлениям художественного творчества и своего научного интереса Николай Константинович оставался верен всю свою творческую жизнь. Эти основные интересы его творчества навсегда остались как бы путеводными огнями на его пути художника и ученого.

С горным миром Внутренней Азии Николай Константинович соприкоснулся еще в юношестве. Он вспомнил, как в эти годы его внимание привлекло изображение гигантского горного массива, висевшего в доме отца в Изваре. Это была Канченджунга (“Пять сокровищ великого снега”), вторая по высоте вершина Гималаев, которую в дальнейшем в своей жизни Николаю Константиновичу суждено было подолгу созерцать и запечатлевать на многих своих полотнах.

В доме отца Николая Константиновича частыми посетителями были профессора-монголоведы А. М. Позднеев и К. Ф. Голстунский. Своеобразный мир монгольской степи со всей присущей ей героикой рано вошел в жизнь Николая Константиновича. Впоследствии он выразил это в своей поэме “Чингиз-хан”.

Степь и горный мир, нетронутая природа неотступно влекли к себе Николая Константиновича. Эти ранние устремления крепнут, созревают и становятся неотъемлемой частью всей второй половины его жизни. Взор его устремляется за снежные гряды Гималаев, к равнинам Индии, мысли и искусство которой давно и глубоко интересовали его. Еще до Первой мировой войны вместе с археологом В. В. Голубевым он обсуждает планы археологических экспедиций в Индию, участвует в комитете по построению вихары, буддийского храма, в Ленинграде. Так закладывался фундамент будущей долголетней работы непосредственно в Индии.

В 1923 году Николаю Константиновичу удается осуществить свою многолетнюю мечту. После больших персональных выставок в Финляндии, Швеции, Дании, Англии и США он отплывает из Франции в Индию, которая с этого времени на многие годы становится для него больше чем полем творческой деятельности, становится тем, что индийцы называют “кшетра” — “поле делания, жизненная битва”.

В Индию он приносит весть о русской культуре, а сам глубоко проникает в истоки древнеиндийской культуры. Он изучает памятники прошлого, собирает легенды, наблюдает жизнь индийского земледельца, в которой находит много общего с жизнью нашего славянства, с русским крестьянским укладом. К этой исконной общности Николай Константинович возвращается многократно и в своих литературных произведениях.

С конца 1923 года Н. К. Рерих работает в Гималаях, и горный мир этой “обители снегов” со всем его красочным блеском властно захватывает его. Сиккиму, небольшому горному княжеству в Восточных Гималаях, расположенному у подножия горного массива Канченджунга, посвящает он многие полотна и в проникновенных словах пишет об этой чудесной горной области:

“Два мира выражены в Гималаях. Один — мир земли, полный здешних очарований. Глубокие овраги, затейливые холмы столпились до черты облаков. Курятся дымы селений и монастырей. По возвышениям пестрят знамена, субурганы или ступы. Всходы тропинок переплели крутые подъемы. Орлы спорят в полете с многоцветными змеями, пускаемыми из селений. В зарослях бамбука и папоротника спина тигра или леопарда может гореть богатым дополнительным тоном. На ветках прячутся малорослые медведи, и шествие бородатых обезьян часто сопровождает одинокого пилигрима. Разнообразный земной мир. Суровая лиственница стоит рядом с цветущим рододендроном. Все столпилось. И все это земное богатство уходит в синюю мглу гористой дали. Гряда облаков покрывает нахмуренную мглу. Странно, поражающе, неожиданно после этой законченной картины увидеть новое надоблачное строение.

Поверх сумрака, поверх волн облачных сияют яркие снега. Бесконечно богато возносятся вершины — ослепляющие, труднодоступные. Два отдельных мира, разделенных мглою. Помимо Эвереста (Джомолунгма), сотни вершин Гималайской цепи превосходят Монблан. Если от Великой Рангит (река) осмотреть все подступы до снеговой черты и все белые купола вершин, то нигде не запоминается такая открытая стена высот. В этом грандиозном размахе — особое зовущее впечатление и величие Гималаев” (“Струны Земли. Мысли о Сиккиме”).

Читая эти строки, вспоминаешь полотна “Помни”, “Капли жизни”, “Жемчуг исканий” из серии произведений, посвященных Сиккиму. Для Николая Константиновича горный мир Гималаев становится в те годы особенно близким, неисчерпаемым источником вдохновения. Художественные критики отметили это и назвали его “мастером гор”, отмечая этим новое направление в творчестве Н. К. Рериха.

Для Николая Константиновича созерцание горного пейзажа не было просто любованием красотами природы. Оно отвечало его внутренним стремлениям глубокого проникновения в природу. Подобно старым китайским пейзажистам, сочетавшим глубокую философию с поразительным изобразительным искусством и чувством природы, Николай Константинович в полном смысле слова живет горным миром. Он наблюдает его во все часы дня и ночи и изображает его на своих полотнах. Ранним утром пишет он восход, то, что тибетцы — эти горцы — образно называют “це-шер” — “сверкание вершин”, когда снега загораются ослепительным светом в предрассветной мгле, которая медленно опускается в долины.

Запечатлевает он и яркую феерию заката, когда бесконечные горные гряды, подобно волнам моря, лиловеют в лучах заходящего солнца. Перед зрителем проходит вся гамма настроений горного мира: суровые недоступные вершины; область вечных снегов; облачное царство, скрывающее вершины во время летних дождей, когда туман на многие дни прячет от взоров красоту горной панорамы; грозные снежные бури, сопровождающие смену времен года. Все эти образы природы глубоко волновали Николая Константиновича. Он любил горы во всех их обликах: и в гневе снежного урагана, и в часы ночного бдения, когда в горах как-то особенно тихо.

Но для него уход в горы не был уходом от жизни. Подобно индийцам, древним и современным нам, он черпал в горах силы для дальнейшей работы. В горы он звал молодежь, звал к здоровой жизни среди природы. Для него научная работа, кроме ее чисто исследовательского значения, имела и глубокий воспитательный смысл. Он часто говорил, как по необъятной территории нашего Союза пойдут молодые силы в поисках нового в Сибири, в горах Средней Азии, продолжая этим славные традиции русских землепроходцев, этих строителей государства, вышедших из самой гущи народной.

С приездом в Индию для Николая Константиновича начался период его жизни, связанный с большими научно-художественными экспедициями по Внутренней Азии. В августе 1925 года во главе экспедиции, в которой приняла участие и его супруга Елена Ивановна, он покидает Кашмир и направляется в Ладак, часть Западно-Тибетского нагорья, входящего в Индию. Из Ладака по высочайшей в мире караванной дороге через перевал Каракорум экспедиция идет в Таримский бассейн, в древний Хотанский оазис, который в раннем средневековье был одним из центров индийской буддийской культуры. В Хотане Николай Константинович приспосабливает под мастерскую загородный дом афганского аксакала (аксакал — торговый старшина) и пишет серию “Знак Майтрейи”, на полотнах которой изображает буддийский мир легенд и суровую природу тибетского нагорья Чангченмо (“Великий Север”, так называется северо-западная часть Тибетского нагорья к северу от Ладака).

Проведя почти целый год в Синьцзяне, Николай Константинович и его спутники направляются из столицы провинции г. Урумчи в Москву, откуда летом 1926 года посещают Алтай. Для Николая Константиновича Алтай на севере и Гималаи на юге были как бы полюсами единого грандиозного горного мира. Недаром дневники экспедиции, куда он заносил свои мысли, родившиеся во время странствования, были названы им “Алтай — Гималаи”. Его мысленный взор охватывал весь необъятный простор Внутренней Азии, от вершин Алтая (“Белуха”, массив Табун-Богдо в Монгольском Алтае) до вершин Гималаев. Характерно, что снежная вершина Гэпанг, возвышающаяся над избранной Николаем Константиновичем для многих лет жизни долиной Кулу в Западных Гималаях, своими очертаниями живо напоминает далекую северную Белуху.

С Алтая экспедиция переправляется в Монголию, в столицу Улан-Батор, который становится базой для подготовки дальнейшего пути через Монгольскую Гоби в Тибет. Здесь, в Монголии, путь экспедиции скрещивается с маршрутами прежних русских исследователей Центральной Азии — Н. М. Пржевальского и П. К. Козлова. После перехода через Монгольскую Гоби в провинцию Ганьсу (Западный Китай) экспедиция провела несколько месяцев в Цайдаме и горах Наньшаня, где много и плодотворно работала. В Цайдаме начинается наиболее трудная часть всей экспедиции — переход через Северо-Тибетское нагорье, или Чантанг, суровую горную страну между хребтом Куэнь-Лунь на севере и Трансгималаями на юге. До верховий р. Нак-чу (верховье Сальвина) путь экспедиции был прегражден местными властями, и участники были вынуждены провести суровую, исключительно снежную зиму 1927/1928 года в крайне тяжелых условиях на высоте 5000 метров. Об этом трудном времени Николай Константинович писал в своем дневнике: “На наших глазах погибал караван. Каждую ночь иззябшие, голодные животные приходили к палаткам и точно стучались перед смертью. А наутро мы находили их павшими тут же около палаток, и наши монголы оттаскивали их за лагерь, где стаи диких собак, кондоров и стервятников уже ждали добычу. Из ста двух животных мы потеряли девяносто двух. На Тибетских нагорьях остались и пять наших спутников”.

На многих этюдах, привезенных Николаем Константиновичем из экспедиции, мы видим эту суровую природу Тибетского нагорья. “Огни пустыни” воскрешают перед зрителем картину тибетского стана ранним утром перед восходом. Среди костров темнеют так называемые ба-нак (черный шатер) — палатки тибетских кочевников, сделанные из шерсти яка. На другом этюде мы видим летнюю палатку экспедиции, занесенную снегом и затерявшуюся среди снежного безмолвия нагорий.

После пяти месяцев стоянки экспедиция ранней весной 1928 года получила возможность продолжать путь на юг, единственный возможный для нас, принимая во внимание и состояние личного состава экспедиции и немногих оставшихся в живых караванных животных.

Путь по области Великих Озер, лежащий к северу от Трансгималаев, пролегал по местности, не затронутой прежними русскими экспедициями в Тибет и еще малоизвестной в географической науке. Через горный пояс Трансгималаев, мощной горной системы, простирающейся к северу от р. Цангпо (Брахмапутра), экспедиция перешла в Южный Тибет, в бассейн Цангпо. Здесь рождается серия картин “Твердыни Тибета”, изображающих замечательные памятники тибетского зодчества раннего средневековья. Южный Тибет, прилегающий к северной границе Непала, изобилует памятниками прошлого, и многие из буддийских монастырей этой области представляют собой настоящие музеи древнеиндийского, непальского и тибетского искусства. Здесь был собран богатый научный материал.

В мае 1928 года экспедиция вновь вернулась в Сикким.

Несмотря на все трудности пути, Николай Константинович привез из экспедиции 500 полотен и этюдов. Кроме многочисленных зарисовок с седла, в тибетскую сюиту входят полотна, посвященные народным легендам, богатому и красочному эпосу. Николай Константинович неоднократно возвращается к темам, связанным с монголо-тибетским национальным эпосом о царе Кэсаре (монгольский Гэсэр), поборнике социальной справедливости, с именем которого в Тибете связаны мечты о светлом будущем народа. Еще по сей день на скалах и камнях высекают пастухи-кочевники символы, связанные с культом народного воителя, изображения мечей и горных козлов. Во время экспедиции Николаю Константиновичу удалось обследовать многие мегалитические памятники к северу от Трансгималаев, а также кочевое искусство, характерной чертой которого был “звериный” стиль, столь типичный для кочевого искусства всей Внутренней Азии и бытовавший среди кочевых племен различного этнического корня.

1929 год был годом необычайно интенсивного строительства в жизни Николая Константиновича. Музей его имени в Нью-Йорке переходит в новое здание. Основывается Институт гималайских исследований в долине Кулу в Западных Гималаях. Задачей института было всестороннее научное исследование гималайской горной страны и смежных областей Тибетского нагорья.

Этот институт должен был стать своего рода выдвинутой в горы комплексной экспедицией, причем по мысли основателя должен был носить всесторонний характер, охватывая как природу, так и человека, населяющего эту область. Ведь задачи научного исследования Гималайской горной страны требовали многолетних работ на местах, чего не могли дать сравнительно кратковременные экспедиции. Основная база института была организована в долине Кулу, в верховьях р. Беаса в Пенджабе (Индия). На высоте 2000 метров, на горном кряже над рекой Беас, в окрестностях бывшей столицы княжества Кулу-Нагаре (“нагар” соответствует русскому “вышгород”) стоят здания института.

Здесь с 1930 по 1942 год проводились научные работы, пока события мировой войны не заставили временно приостановить их. Институт гималайских исследований состоял из двух отделений — ботанического и этнолого-лингвистического, которое также занималось изучением и разведкой археологических памятников. Ежегодно в начале лета, когда становились прохладными перевалы, на Тибетское нагорье и в высокогорные пояса Гималаев направлялись экспедиционные отряды. Так в течение ряда лет были обследованы области Ладак, Зангскар, Рупшу, Занлэ, Спити, Гаржа-лахул. Многие годы работала летняя база института в окрестностях Кьеланга в Гаржа-лахуле, в долине реки Бхаги. В октябре отряды сотрудников института возвращались на свою базу в долину Кулу и проводили зимние месяцы в разработке собранных коллекций. Некоторые продолжали работу в предгорьях Гималаев, в долине Кангра и на склонах хребта Сивалик. Были собраны богатые ботанические коллекции, в разработке которых приняли участие доктор Е. Д. Меррилл, директор ботанического сада в Нью-Йорке, и сотрудники Музея естественной истории в Париже. В Париже изучение ботанических сборов проходило под наблюдением профессора П. Лемуана, директора Музея естественной истории.

Многие годы с ботаническим отделением института сотрудничал ныне покойный индийский ботаник профессор Шив Рам Кашьяп (Пенджабский университет). Обмен коллекциями был установлен с Академией наук СССР, с Биологическим институтом в Пекине.

Не остался институт чужд и проблемам изучения космических лучей в высокогорных условиях. В третьем томе ежегодника института этому вопросу посвящена статья профессора Бенаде (Форман-колледж, Лахор).

Была собрана и богатая коллекция тибетской фармакопеи, причем в этих многолетних работах приняли деятельное участие и тибетские ламы-лекари. Сотрудники института составили индекс тибетских лекарственных трав. Так была заложена необходимая база для дальнейших исследований и в этой области.

В этой области лингвистики институт специально занимался изучением тибетских наречий Гималайского горного пояса и смежных областей Тибетского нагорья. Институтом была издана работа автора этих строк, посвященная тибетскому наречию гаржа-лахул, принадлежащему к группе западноевропейских наречий.

Одновременно собирались этнографические коллекции, иллюстрирующие культуру и быт различных племен гималайской горной области и Тибета.

Институт, руководимый Николаем Константиновичем, внес крупный вклад в дело познания Гималаев. Картины же Николая Константиновича на гималайские сюжеты, равно и его литературные произведения, пробудили интерес к Гималаям. Сюда начали направляться многочисленные экспедиции.

События Второй мировой войны прервали мирный труд сотрудников института. Николай Константинович задолго до нее с тревогой наблюдал за надвигающимися событиями. И еще в 1930 году он выдвинул идею Знамени Мира для охраны культурных памятников во время войны. Как известно, этот Пакт был подписан в 1935 году и явился основой для международной конвенции, подписанной уже в послевоенное время, в 1954 году, в Гааге.

Смерть застала Николая Константиновича в 1947 году, во время приготовлений к возвращению на Родину, которой он не переставал служить, оставаясь до последнего часа жизни русским.

1960.





Святослав Рерих


МОЙ ВЕЧНЫЙ УЧИТЕЛЬ


Как описать жизнь моего отца, как охарактеризовать ее и как воздать ей должное? Когда я думаю о своем отце, я вспоминаю свое длительное близкое общение с ним, я вижу, как над всеми его замечательными достижениями, его вкладом в нашу культуру возвышается личность художника, его неповторимая индивидуальность.

Добрый и терпеливый, никогда не терявший попусту ни секунды времени, гармонично сочетавший ощущения напряженности и благожелательства, всегда думавший о благополучии окружающих его людей, он как личность являет собой совершенный образец человека, для которого жизнь стала великим подвигом, высоким служением. Всю свою жизнь он щедро дарил свой талант, и лишь в будущем можно будет понять все сделанное им.

Когда я думаю о своем отце, меня переполняет невыразимое чувство любви и уважения к нему за то, что он дал и продолжает давать нам. Он был истинным патриотом и горячо любил свою Родину, но он принадлежал и всему миру.

Весь мир был полем его деятельности. Каждая страна представляла для него особый интерес и особое значение. Каждая философия, каждое учение жизни были для него путем к совершенствованию, и жизнь для него была великими вратами будущего. Его прекрасная картина “Приказ Учителя” — это глубокий символ его огромных достижений и необыкновенной жизни. Он во всем стремился к прекрасному: и в живописи, и в литературе, и в общественной жизни — это великолепное воплощение необыкновенной, возвышенной мысли.

Вторая половина его жизни была тесно связана с Индией, и его заслуженно называли Мастером гор.

Мой отец и моя мать были людьми, которые понимали высокие идеалы жизни и прошли свой путь как образец взаимопреданности и совершенствования.

Мы знаем много примеров, когда художники достигали величия, но очень мало можно найти примеров, когда великий художник оказывался еще более великим как человек.

Мне выпало счастье видеть этот живой пример в лице моих отца и матери. Их светлые образы навсегда останутся для меня источником величайшего вдохновения, великим источником счастья.

Хотя сейчас мы празднуем первое столетие со дня рождения моего отца, я чувствую, что с истечением времени каждые сто лет народы будут отмечать этот юбилей еще более тонко, с пониманием и глубочайшей признательностью. Сейчас мы возжигаем лишь первый огонек той дани, которую отдаем великой жизни. Но за ним в отдаленном будущем разгорится яркое пламя благодарности и признания.


***

Когда оборачиваешься назад и думаешь о Николае Константиновиче, то встает перед глазами как бы синтез замечательной и светлой личности. Может быть, это можно было бы выразить словами, что он пришел в полную меру духовного и интеллектуального озарения и равновесия. Искусство жизни было для Николая Константиновича наивысшим искусством.


***

Можно много сказать о Николае Константиновиче, чтобы показать тот замечательный образ человека, который посвятил свою жизнь самоусовершенствованию, несению красивых идей и мыслей.

Платон говорил, что от красивых образов мы перейдем к красивым мыслям, от красивых мыслей мы перейдем к красивой жизни, от красивой жизни — к абсолютной красоте. Это то, к чему стремился Николай Константинович. Его знания были настолько широкими, что трудно найти те уголки, куда не проникал его пытливый ум. Он был тем возвышенным человеком, которого описывал Конфуций, говоря о более совершенном человеке…


***

В его жизни не было сомнений. Он очень рано определил путь, по которому он все быстрее и быстрее продвигался к цели. Да, замечательный он был человек. Он смотрел далеко вперед. И не только смотрел. Он видел…


***

Таких людей, как Николай Константинович, я уже никогда больше не встречал. Редко, очень редко они посещают нашу Землю. Неописуемый размах мысли, прекраснейшие идеалы и нормы жизни. Бесстрашие, желание всем помочь, вера в прекрасное, красоту жизни и пламенное препятствие перед Бесконечностью, великим Единством Жизни. Много препятствий он должен был превозмочь, многие зажженные светильники не оправдали себя, но это все тонет и исчезает в ярком свете тех культурных задач, которые нам так щедро завещал Николай Константинович. Сколько также осталось от трудов Елены Ивановны — весь ее опыт, духовное знание. Как и когда это будет полностью оценено и понято?

Повседневность стирает многое, повседневность все облекает в свой серый покров невежественного удовлетворения. Будем всячески искоренять серые будни повседневности. Будем искать новые пути к Прекрасному.

***

Всегда, во всех наших путешествиях, во всех наших долгих скитаниях по всему миру,— мы никогда не переставали думать о России, нашей Родине. И Николай Константинович всегда неустанно работал для нового понимания того мира, той жизни, которая создавалась в России. Он нес свое чувство глубокой любви к Родине как призыв всему миру. И я должен сказать, что очень, очень многие его слушали. Он очень многое изменил в мире тем, что в своем служении культуре нес миру ту дружбу, ту истинную дружбу, в которой человечество так нуждается.


***

Как мы уже не раз говорили, как я уже не раз писал, Николай Константинович всю жизнь стремился к объединению людей, стран на поле Культуре. Он считал, что именно корень Культуры — этот тот основной фундамент, который сможет объединить человечество, воспитать его. Есть ценности, которые превыше всего, которые принадлежат всему человечеству и которые мы должны совместно оберегать. Он об этом много писал, посвятил этому очень много времени, и его Пакт широко известен. Он думал, что, объединив все это в каком-то Пакте, можно будет легче напомнить человечеству об этих необходимых устремлениях.


***

Пакт Николая Константиновича — своего рода Красный Крест Культуры. Николай Константинович всегда, смотря в будущее, считал, что пройдут годы, но идеи, основы этого Пакта также войдут в жизнь, как вошел Красный Крест.


***

Как вы знаете, Николай Константинович всегда стремился к Востоку и к Индии. И несмотря на то, что он был великим патриотом и что он любил горячей любовью свою Родину, русский народ, он широко смотрел на весь мир, и его особенно привлекала Индия. С самых ранних его лет у него были какие-то особые влечения. И он уже в самом начале нашего столетия писал: “Заманчив великий индийский путь”. Это именно тот путь, который он хотел осуществить, и судьба ему помогла это сделать. Это тоже обогатило его жизнь. И хотя он всегда оставался настоящим русским, исконно русским патриотом, но он любил Индию искренней любовью. Он любил Индию потому, что он понимал ее, знал ее.

Для него Индия являлась прекрасным символом достижений духовной жизни, мысли и искусства. Те из нас, кто знает Индию, те из нас, кто соприкасался с Индией, согласятся со мной, что именно в этой стране лежат какие-то основы, глубокие основы и корни жизни, которые ведут нас и отводят нас тысячелетиями в дальнее прошлое. Эти корни живы, тем самым они нас и оживляют, и дают нам новую силу. В этих древних корнях и лежит сила индийского народа.


***

В старинных книгах часто упоминалось: счастлив тот, кто на своем пути в жизни может встретить мудрого старца. Старца, который и его направил бы на правильный, скорейший, кратчайший путь и, может быть, устранил бы те трудности, которые перед ним будет ставить жизнь.

В лице моего отца я встретил этого мудрого старца. Он был для меня не только отцом и учителем, он был кем-то гораздо большим. А именно — наставником жизни. Через него и мою матушку я научился ценить те прекрасные страницы, которые раскрывает перед нами жизнь. В этом именно наставник играет такую первенствующую роль. Николай Константинович был именно тем мудрым наставником, с которым меня связывало не только ближайшее родство, но именно тождество мысли, потому что я полностью разделял не только его мысли, но и образ жизни.

***

Николай Константинович был моим величайшим учителем, он был тем, кто с самого начала, с самых ранних моих лет заложил во мне то, что мне удалось, может быть, развить. Но это тоже в одинаковой мере принадлежит и моей матушке Елене Ивановне.


***

Я не буду говорить о замечательной жизни Николая Константиновича и Елены Ивановны, потому что, может быть, многое вам уже известно и это очень большой, широкий план. Но я хочу вам всем сказать, что то, что вело Николая Константиновича и Елену Ивановну, это было их глубокое устремление в глубину человечества, в глубину человеческого плана. С самых ранних лет Елена Ивановна чутко относилась к философии. В последующие годы она ее глубоко изучала. Философию всех стран, всех народов. Это ей помогло создать большую, я бы сказал, библиотеку книг Учения. Николай Константинович, всегда и во всем разделявший с Еленой Ивановной ее мысли, ее направление, конечно, только усиливал это устремление. И это был тот единый великий поток устремлений, в котором они восполняли друг друга.


***

Сотрудничество Николая Константиновича и Елены Ивановны было редчайшей комбинацией полнозвучного звучания во всех планах. Дополняя друг друга, они как бы сливались в богатейшей гармонии интеллектуального и духовного выражения. Вы сами знаете, как возрастают наши силы от некоторых контактов, как обогащается и озаряется наш духовный мир, как разрешаются, казалось бы, неразрешимые проблемы, и все приобретает совсем особое звучание. Главное — никогда не терять Священной нити, Со-Присутствия.

“Ныне Силы Небесные с нами невидимо служат”.

***

Николай Константинович всегда считал, что, чем бы мы ни занимались, какие бы у нас ни были интересы, мысли, самое главное всегда было и останется изучение и понимание человека как такового. Именно этот глубинный анализ волновал Николая Константиновича и Елену Ивановну. В жизни им удалось или посчастливилось встретиться с людьми выдающимися, исключительными, которые уже прошли часть этого Великого Пути и могли сами собой дать свидетельство того, чем может стать человек, если он действительно переродит свою жизнь и пойдет этими путями. У них был этот живой контакт с более совершенной жизнью, с более совершенными людьми, которые всегда были где-то и как-то на нашей Земле. Найти их может только тот, кого они сами хотят найти. Все равно их не найдете, если будете просто так искать.

Это живая тропа, я бы сказал это Лестница Иакова, по которой на Землю сходят какие-то ангельские хоры… Это все живет и существует. Только нужно это найти. Найдете вы это сами помимо себя, если вы сами подниметесь на эту ступень. Вам тогда искать это не нужно, потому что она сама откроется.

Один мой хороший знакомый в Индии был библиотекарем в Траванкоре, на юге Индии. Он интересовался всеми этими вопросами. И вот он мне как-то рассказал:

“Знаете, как-то я сидел вот здесь, в библиотеке, и ко мне пришел один господин средних лет, который спросил об одной книге, редком каком-то манускрипте. Манускрипт этот был в библиотеке. Я этот манускрипт достал, принес, и затем начался разговор. В этом разговоре, по мере того как мы беседовали, мне стало ясно, что этот человек совершенно изумительных познаний. Все эти манускрипты, которые хранились у нас в библиотеке, были ему известны. Мне показалось это странным, потому что на вид он был человеком средних лет,— и как он мог обрести все эти сведения? Я его спросил: “Смотрю на вас, вы уж не так долго жили; каким же образом вы знаете все наши манускрипты и книги?” Он улыбнулся и сказал: “Задолго до приезда к этим берегам Васко да Гама я уже здесь жил и все это изучал””.

Тогда библиотекарь просил его прийти к нему еще, чтобы побеседовать, поговорить. Он согласился, но сказал: “Хорошо, но с условием: вы мне обещаете сейчас, что никому никогда не скажете, что вы со мною встретились”.

Он, конечно, пообещал, а вернувшись домой, был в таком экзальтированном состоянии, что через некоторое время жена его спросила: “Что вызвало в тебе такое возбуждение?” Он сперва противился, но наконец не выдержал и сказал ей: “Ко мне приходил удивительный человек”. И на этом все кончилось. Больше он его уже никогда не видел.

Так что вы должны тоже ждать и искать того вестника, который жив и который постучится в вашу дверь. Картина Николая Константиновича “Вестник” именно тем и прекрасна, что она описывает этот момент, момент вестника. Поэтому, дорогие друзья, будем стремиться к этому. Будем строить этот мост между нами и теми, кто продвинулся дальше. Будем строить прекрасную жизнь. И я вам скажу, что лучший дар, который вы можете принести человечеству,— это улучшить себя, стать лучшими людьми, стараться построить более красивую, прекрасную и богатую жизнь. Потому что этот дар вы принесете другим, которые, может быть, смогут воспользоваться им, и вы осветите их жизнь.

Николай Константинович действительно был большим Учителем. Он действительно знал и имел общение с теми людьми, которые уже прошли много из этого Пути жизни. Поэтому мы можем и должны изучать его работы, писания, его откровения о жизни, и, может быть, это будет для нас прекрасный пример того, как человек может, действительно поднимая себя, поднять других.

Будем стремиться, и я уверен, что завет Николая Константиновича — стремиться к прекрасному, строить прекрасное, думать о нем — нас переродит и оживит. Это живая энергия — наша мысль. Наша мысль именно построит все, и мы можем силой нашей мысли переродить себя, переродить других. Будем стремиться поэтому всегда направлять нашу мысль на благое, на прекрасное <…> Это есть вехи, которые поведут нас дальше. Поэтому будем стремиться во всем следовать этим прекрасным вехам. И я уверен, что многие из вас обретут то счастье, которое идет по следам этих вех.


***

Поэтому главная задача нашей жизни — это облегчить [путь] тем силам, которые стараются к нам как-то пробиться, себя как-то олицетворить на нашей Земле. Будем стараться всеми силами это делать, и это самое лучшее, что мы можем принести человечеству.


***

Необходимо охранить истинный облик Николая Константиновича и надо всячески избегать какой-либо бутафории. Надо создать истинный светлый образ, но человеческий — Человека, который жил для человечества,— образ истинного Подвижника, Ученого, Учителя, жизнь которого прошла Горним Путем. Много было замечательного в жизни Николая Константиновича, но как это осветить и когда — я не знаю.


***

“Моя жизнь” — это мозаика, освещающая многие грани богатейшей жизни Николая Константиновича. Хорошо было бы их широко обнародовать. Когда читаешь, перед глазами встает такой прекрасный, такой близкий, такой светлый образ Николая Константиновича, превыше всех мелочей жизни, поборовший все тленное, претворивший в жизнь те высокие идеалы, которые для него явились насущной необходимостью.

Редко, очень редко встречаются люди с таким широким общечеловеческим подходом к жизни. Будучи горячим патриотом, он, исходя из этой точки зрения, объединил все человечество. Для него вся жизнь была великим праздником Неустанного Творчества, Самоосознания, Служения ближним.


***

Могут найтись люди, которые скажут, что Николай Константинович иногда ошибался, и, конечно, может показаться, что были совершены ошибки, как например, в выборе доверенных людей. Но вся история полна таких “ошибок”, и укладываются ли они в обыкновенные рамки так называемых “ошибок”?..


***

Николай Константинович был выдающимся человеком со всех точек зрения, и его действительно можно считать тем совершенным человеком, о котором говорил и к которому стремился в свое время Конфуций. И это тот образ, к которому мы должны стремиться, если хотим найти пути, которые приведут нас в будущее, в новый прекрасный мир. Будем всеми силами стремиться найти эти пути благословения, пути красоты и совершенства. Будем думать о совершенном человеке: каким он будет, какою будет его жизнь и какие его черты мы хотим воплотить в этом эволюционном потоке.

Конечно, результаты этого не придут мгновенно. Но я знаю, если мы все вместе устремимся и будем постоянно думать о том, что прекрасно, что может быть сделано людьми для будущего,— вы увидите сами, какими быстрыми шагами все мы, все человечество, пойдем вперед.

Главное — надо устремляться. Устремление — это та энергия, которая необходима для всего в нашей жизни. Поэтому выберем себе те идеалы, к которым мы будем всегда стремиться и в которых мы сможем воспитать наших детей, это прекрасное молодое поколение.

В этом мы возвращаемся сейчас к нашему древнему эпосу, когда создавались былинные образы героев, царей. Народ их знал, народ их почитал. И даже если народ был безграмотным, он знал их как великие первоосновы жизни, прообразы, которые тоже вышли из народа. И эти былины, и эпос народов других стран играют величайшую роль в воспитании широких кругов человечества. Поэтому будем всячески охранять эти вехи прошлого, оставленные нам. Будем стремиться строить жизнь, наше прекрасное будущее по этим замечательным вехам.


***

Его жизнь шла как бы изнутри и светилась особым светом внутренних достижений. Его жизнь была полной чашей, полной гармонией внешних проявлений и внутренних переживаний и достижений. И до самого конца пламя его внутренних устремлений горело все ярче и ярче. По мере того как он слабел физически, его духовный мир разворачивался все шире и шире, все сильнее чувствовалась в нем духовная мощь, преодолевавшая как бы все физические преграды.


***

Я, как и Николай Константинович, Елена Ивановна и Юрий Николаевич,— мы все верим в силу мысли. Это замечательная энергия, она наполняет нас всех, но ее нужно вызвать, чтобы она действительно запечатлелась в широких кругах мира.

Мне думается, я верю, что торжество мира должно прийти, что мир все-таки придет на Землю и наступит новый век.


***

Может быть, одно из замечательных качеств Николая Константиновича и Елены Ивановны было их постоянное устремление, активное устремление, которое сказывалось в беспрестанной работе. Они работали с самого раннего утра до самого позднего вечера. Их работа менялась, они переходили от одного к другому. Николай Константинович сам считал, что очень хорошо отдыхать в работе, не оставляя работу, но просто переходя на какой-то другой план деятельности. Их пример был в неустанной работе, неустанном претворении своей творческой энергии. Вот почему Николай Константинович и Елена Ивановна могли оставить столько прекрасных трудов — бесконечное количество картин, бесконечное количество книг и, кроме этого, очень большие, я бы сказал, круги организаций людей, которые разделяли их чувства и их мысли.


***

Сейчас во всем мире идет большая переоценка всех ценностей. Наследие Николая Константиновича и Елены Ивановны все больше и больше оценивается во всем мире. В Европе на всех языках печатаются эти труды, прекрасные выходят книги, прекрасные издания. У меня в Бангалоре стоят длинные полки этих книг.


***

Николай Константинович всегда верил, что труд очищает жизнь, что человек через труд разрешает насущные проблемы и поднимается на следующую ступень эволюции. Сам Николай Константинович был как бы олицетворением этой мысли — он трудился всю свою жизнь.

День его начинался очень рано — он вставал в пять часов утра и приступал к работе над картинами. Если же были другие задания, он включался в жизнь текущего дня. Надо отметить, что Николай Константинович не торопился, не суетился, всегда работал размеренным темпом. Например, когда он писал, то писал медленно, но мысль его была так сгармонирована со скоростью писания, что он излагал законченную мысль без какой-либо поправки или оговорки. Когда он создавал свои картины, то у него были определенный план и ритм. План был всегда основательно разработан, и он ему строго следовал. Он никогда не торопился, но всегда поспевал все сделать и поспевал сделать гораздо больше, чем другие, которые торопились как можно быстрее что-то написать или что-то сделать.

У него, так же как у Елены Ивановны, не было светской жизни, эта мысль их совершенно не интересовала, поэтому они не тратили время впустую. С самого утра и до позднего вечера их день был занят полезной работой. Днем были встречи, которые входили в орбиту общественной жизни отца, он делал также свои записи, в перерыве слушал музыку — это его освежало — и затем до позднего вечера продолжал свою работу. И так всегда его день был полностью занят кипучей творческой деятельностью. Когда он путешествовал, то был вынужден отрываться от налаженной работы. Путешествия физически были очень трудными, хотя и очень интересными. Когда Николай Константинович прибывал на стоянку, то пока разбивали лагерь, он немедленно садился записывать свои впечатления. Таким образом, у него день никогда не был потерян, и благодаря этой замечательной дисциплине он смог оставить такое богатое наследие.

Николай Константинович обладал совершенно изумительной памятью: если он что-то услышит или прочитает, то это навсегда оставалось при нем, он мог вспомнить самые сложные тексты, какое-нибудь стихотворение, которому его учили в детстве, он помнил полностью всю жизнь. Эта богатая одаренность вместе с дисциплиной, которую он считал необходимой для каждого человека, помогли ему подняться на высшую ступень творчества.

Николай Константинович всегда думал, что в конце концов главная задача жизни — это самоусовершенствование. Искусство или какие-либо другие творческие достижения могут быть очень большими, но в центре внимания всего остается жизнь самого человека, его личность. Он считал, что его творческая жизнь, его искусство — это только пособники самоусовершенствования. Он всегда работал над самим собой прежде всего. Он хотел подняться над тем, кем он был, и закончить свою жизнь более совершенным человеком. И в этом он преуспел. Он стал совершенно исключительным человеком, человеком мудрым, замечательных личных качеств. Я очень много встречал людей во всем мире, но другого такого человека, как Николай Константинович, встретить мне не пришлось.

1980-е.





Альфред Хейдок


УЧИТЕЛЬ ЖИЗНИ


Появление Н. К. Рериха в Харбине в 1934 году можно сравнить только с метеором, прочертившим огненную черту на мрачном ночном небе,— неожиданным, негаданным.

Маньчжурия захвачена японцами, ее естественные богатства стремительно разбазариваются. Существует марионеточное правительство императора без власти Пу-И. Город, заложенный русскими строителями КВЖД и разросшийся в крупный торговый центр, битком набит российскими беженцами всех мастей. И весь этот люд борется за жизнь, бьется над одной проблемой — как выжить, как обеспечить себе мало-мальски сносные условия существования. Действуют бесчисленные эмигрантские организации, землячества, возникает фашистская партия во главе с неким Родзаевским. И над всеми партиями и серой беспартийной эмигрантской массой протянута когтистая лапа японских милитаристов, надеявшихся использовать русских эмигрантов в своем хищническом броске на север, в Страну Советов. Вот тот фон, на котором в конце апреля 1934 года внезапно появился Рерих.

Его приезд производит впечатление разорвавшейся бомбы. Вся общественность взбудоражена. Квартира на Садовой улице, где остановились художник и его сын Юрий, сразу превращается в место беспрерывного паломничества. Понятен интерес общественных деятелей и художников, но не сразу понятно, почему повалил к Николаю Константиновичу простой эмигрантский люд, которому, казалось бы, и говорить с Рерихом не о чем. Посетителей так много, что Рерих вынужден нанять швейцара, который стоит у двери его кабинета и пропускает туда строго по очереди и только предварительно записавшихся. Правда, через какое-то время поток уменьшился, на что были свои причины, о которых будет сказано ниже.

Как уже говорилось, шли художники и общественные деятели, чины иностранных консульств, чтобы засвидетельствовать почтение художнику с мировым именем, приходили японские соглядатаи и представители эмигрантских организаций, прожектеры и просители, предлагавшие свои услуги по части организации экспедиции в Монголию, слухи о которой всколыхнули безработных. Но больше всего шли в дом на Садовой за “удачей” и “счастьем”, которые, как гласила молва, сопутствуют всякому, кто встретился с Рерихом. Расскажу об одном таком случае с моими хорошими знакомыми.

Он и его жена — беженцы из России. Оба не представляли тех, кто бежал за границу с туго набитыми кошельками и шкатулками с бриллиантами. Суровый лик нарождающегося в жестокой борьбе нового мира напугал их, простых русских людей, и они очутились в Харбине. Заполненный до отказа такими же, как они, скитальцами, город принял неласково. Трудно найти жилье, еще труднее — работу. Домохозяин напоминает, что пора платить за комнату, денег нет, начинается распродажа последних вещей. И тогда жене приходит в голову блестящая, как ей кажется, идея: она будет делать большие красивые куклы, оденет их в древние национальные костюмы русских боярышень, благо, она училась художествам, а муж будет продавать продукцию.

Закипела работа, боярышни получались одна краше другой. Но вот беда — никто не покупает. Китайцы русскими куклами не интересуются, а русским беженцам, хотя они и нравятся, покупать не на что. И ходит наш продавец по базару, и отчаяние закрадывается в душу. И вдруг он узнает: приехал Рерих. И также вдруг приходит решение: “Пойду к нему!”

И вот он в кабинете Рериха. Художник принял посетителя приветливо и сердечно, усадил в кресло, осведомился, что привело гостя к нему. Неудачливый торговец куклами почувствовал внутреннюю потребность выговориться, как тяжко ему живется на чужбине, и показал своих кукол. И пока шел разговор, отчаянье, терзавшее продавца, мало-помалу уходило, и мир вошел в его душу. Рерих похвалил работу, но и сказал, что они (муж и жена) избрали очень трудный и малоблагодарный путь служения искусству. Великий художник ничего не купил, но продавец кукол и не предлагал своего товара. Поблагодарив за беседу и распрощавшись, он вышел из дома Рериха и зашагал по Садовой. Вдруг его окликнули:

— Что продаете?

Он оглянулся: в дверях магазина стоял японец, по-видимому хозяин, который сделал приглашающий жест. Наш агент по продаже художественных изделий быстро развернул товар. Японец сразу же купил все куклы и заказал крупную партию на будущее. Отчаявшемуся, испытавшему на себе весь холод чужбины человеку казалось, что чья-то могучая рука вытащила его из мрачной бездны. С этого дня он тоже уверовал, что Рерих приносит людям счастье, о чем он со слезами на глазах рассказывал мне и моим друзьям.


***

Уже в детстве на меня произвели чарующее впечатление репродукции картин Рериха. Была в них какая-то тайна, они поднимали воображение над повседневностью, куда-то звали. Подолгу, не отрываясь, я засматривался и как бы сам переселялся в них. Вот я сижу на скамейке у бревенчатого терема “Трех радостей”, гляжу, как заходят на двор калики перехожие. Вот бегу на зеленый холм, где мирно пасутся коровы, а то уйду по той дороге, что взметнулась на холм, уйду подвиги совершать, счастья-доли искать.

Мне было шестнадцать лет, когда я пришел к заключению, что нет в мире художника лучше, чем Рерих. Мог ли я подумать, что судьба сведет нас? И вдруг оказывается, что он в Харбине. К этому времени я уже знал, что Рерих не только великий художник, но и автор интереснейших книг. Две из них я успел прочесть — “Пути Благословения” и “Сердце Азии”. Они меня очень взволновали, особенно последняя, где говорилось о Махатмах и Шамбале. Что это за Махатмы? Что за Агни Йога, данная “в долине Брамапутры, взявшей исток из озера Великих Нагов, хранящих заветы Риг-Вед”? Более сорока названий дали таинственной Шамбале народы мира. Не могли же сорок народов придумать одну и ту же красивую сказку. Должна быть тут хоть крупица истины! И конечно, ответить на будоражившие меня вопросы лучше всего мог тот, кто писал книги…

Как сегодня, вижу себя входящим в кабинет Николая Константиновича. До этого я уже один раз видел его на вечере кружка молодых поэтов в Чураевке, где Николай Константинович выступил с краткой речью о сотрудничестве как о новом принципе международных и межчеловеческих отношений и где в перерыве меня представил ему председатель кружка и организатор вечера поэт Ачаир. Я попросил о личной встрече. Рерих тут же обратился к своему брату Владимиру Константиновичу, который ведал расписанием встреч художника, с просьбой выкроить время для беседы со мной. Встреча была назначена через три дня на Садовой…

Не всегда человек одинаково видит, хотя и смотрит на одно и то же явление. В Чураевке я видел Николая Константиновича “средь шумного зала”, хорошо одетого (что вообще было свойственно ему), плотного, даже чуть полноватого человека среднего или немного выше среднего роста, с точными движениями и точной речью, прекрасного, хотя и немногословного оратора. В кабинете на Садовой передо мной предстал величественный старец, похожий на библейского пророка. Но сколько в нем было сердечной доброты! И самое поразительное — он мне показался давно знакомым, точно я знал его давным-давно. Мало того, я ощутил, что он мне роднее тех, кого называют кровными родными. И вылетели у меня из головы заготовленные фразы, которыми я собирался начать беседу. И вырвался у меня взволнованный первый вопрос:

— Николай Константинович, я читал ваши книги. Скажите, действительно существуют гималайские Махатмы?

Просто, не задерживаясь ни на секунду, Рерих ответил:

— Да, существуют. Я был у них.

Так получил я свидетельство, ставшее поворотным пунктом моей жизни. В течение дальнейшей беседы Николай Константинович сообщил мне, что один из Махатм дал новое учение жизни — Агни Йогу, или, как ее иначе называют, Живую Этику.

Во время разговора к Николаю Константиновичу подошел швейцар и доложил:

— Изволили пожаловать первый секретарь британского консульства в Харбине.

Я встал. Николай Константинович недоуменно посмотрел на меня:

— Куда же вы?

Я указал взглядом на дверь, где ждала аудиенции высокая особа. Иностранцу в чужом государстве хорошо знакомо, что такое консульство. Но Рерих жестом указал мне сесть.

— Подождет.

Кончилась наша беседа тем, что мы условились о новой встрече и Н. К. Рерих обещал дать мне книги Агни Йоги, как только прибудет весь его багаж.

Приходилось ли вам испытывать огромную радость, оставшуюся незабываемой на всю жизнь? Не казалось ли вам, что в груди рождается песня и рвется наружу? Что все окружающие улыбаются вам, а ноги ваши вместо тротуара ступают по облакам? Таково было мое состояние, когда я шел после встречи домой. И дома, рассказав обо всем Евгении Сергеевне, моей жене, я все еще не мог успокоиться и долго шагал по комнате — я понял, что нашел Учителя жизни.

Шло время. Наши встречи становились чаще, и я глубже понял, почему к Рериху так стремились люди. Каждому он доходил до сердца, каждому давал мудрый совет. А кто приходил с духовными исканиями, указывал, где искать дальнейший путь. Могут спросить: что же это за путь такой? Отвечу: путь служения человечеству; путь замены эгоистических устремлений всепобеждающим устремлением к Общему Благу; путь превращения человека — раба страстей в их повелителя; путь превращения рутинной работы в радостный творческий труд; путь овладения тонкими энергиями природы и первым делом осознания великой мощи, заложенной в самом человеке,— его психической энергии, то есть энергии мысли и духа; путь внесения в жизнь прекрасного — “даже полы могут быть вымыты прекрасно”. Как бы оружие вручал Николай Константинович и направлял каждого на несение священного дозора в жизни: где та слеза, которую может утереть дружеская рука, где то горе, которому может помочь действенное сострадание, где та несправедливость, с которой нужно вступить в немедленную борьбу, где то добро, которое можно совершить?

Из нас, в сумерках жизни искавших смысл жизни, как и смысл потрясших мир событий, в короткое время сложилось вокруг Николая Константиновича общество единомышленников. Так всегда случалось в тех местах, куда приезжал Н. К. Рерих. К 1934 году во многих странах мира образовалось около ста обществ Агни Йоги. Тем не мене харбинское общество следует отметить особо как исключительное по своей структуре и своеобразию весьма тяжелых внешних обстоятельств. С подозрением относились к деятельности Рериха японцы, видя в художнике лазутчика Страны Советов. По той же причине открыли огонь по Николаю Константиновичу эмигрантские газеты. Особо злопыхательствовало духовенство, видя в идеях Рериха “измену вере отцов”, “богословскую ересь” и т. д., почему и уменьшился поток посетителей на Садовую. И невдомек было ревнителям православия, что Рерих вел духовный поиск в той же Индии, куда ходил Иисус Христос, что Агни Йога объясняет современным языком те же истины Евангелия, которые даны в виде заповедей…

Как бы то ни было, но обстоятельства сложились так, что возможность официальной регистрации общества была исключена, оно существовало незарегистрированным. Не проявляло себя общество ни в печати, ни в общественной жизни. Структура нашего коллектива была примечательна тем, что в нем не проводилось никаких выборов, не было ни председателя, ни казначея, ни членских взносов. И тем не менее собрания наши проводились с завидной аккуратностью. После отъезда Николая Константиновича из Харбина оно просуществовало долгие годы, пока его члены, ведомые различными судьбами, не разъехались по белу свету. Их образ жизни приводил в недоумение махрового обывателя. Приведу диалог, состоявшийся между одним из членов общества и обывателем:

— Так вы водку не пьете?

— Нет.

— И в карты не играете?

— Нет.

— И за женщинами не бегаете?

— Нет.

— Ну, тогда вам в жизни осталась одна лишь картошка!

Николай Константинович нам лекций не читал. В спокойной и оживленной обстановке беседы просто и доходчиво он говорил о наступающей новой эре планеты, о новом человечестве, которое должно прийти на смену нынешнему, задыхающемуся в ярости хищнических захватов, слепо идущему ко взаимоистреблению обществу. Но это новое человечество не спустится с неба на розовых крылышках, оно может возникнуть только из существующего. И Новый Мир сотрудничества и братства народов должен быть построен руками и ногами человеческими. А где же строители? Стать этими строителями он призывал нас. Но кто враги новых построений? Эгоизм, жадность, невежество, тупое стремление к самоуслаждению в мышиной норке мещанства и другие “прелести” старого мира, перечисление которых заняло бы слишком много места. И строительство должно начинаться с преображения самого себя, со вступления в постоянную борьбу с собственными недостатками, с трансмутации своих низших энергий в высшие, с постепенного расширения сознания, открывающего путь в космические просторы.

“Силы, действующие друг против друга, взаимно уничтожаются. Силы, действующие параллельно в том же направлении, являют сумму этих энергий, и силы, действующие врозь, теряют в зависимости от угла расхождения. Как люди не могут принять, что основной закон физики также есть основной закон сотрудничества!”.

“Сотрудничество есть признак эпохи. Много о ней записано, но жизнь требует уточнения этого понятия. Все вычисления не помогут укрепить сотрудничество. Вы могли убедиться, как одна злая воля уже нарушила все строение. Не нужно думать, что можно прикрыть ужасное состояние какими-то внешними обязательствами. Если не будет доверия, то сотрудничество превратится в ядовитую банку скорпионов. Утверждаю, что осознание психической энергии утвердит твердое осознание сотрудничества…”

“Поистине, сотрудничество открывает все возможности, но нужно понять, где заключено это сотрудничество. Часто люди относят его в область каких-то государственных дел, тогда как сотрудничество является условием всей жизни. Именно во всем малом взаимодействии заключается сотрудничество, имеющее значение космическое. Каждый взгляд, каждое рукопожатие, каждая мысль есть знак сотрудничества, если оно приложено в сознании…”

Так говорит почитаемый Махатма в Учении, переданном людям через Елену Ивановну и Николая Константиновича Рерихов.

Думаю, что я не положу пятна на память дорогих мне ушедших собратьев по харбинскому объединению признанием, что школа сотрудничества ставила перед нами трудные задачи борьбы с собственной низшей природой и не всегда мы выходили победителями из схваток с нашим низшим “я”. Оставалось начинать новую борьбу, ища опору в мудром изречении: “Совершенство, чтобы быть вполне таковым, должно родиться из несовершенства, имея последнее своей основою и противоположением”.

При просмотре все разрастающейся литературы о Рерихе бросается в глаза одно обстоятельство: пишущие избегают нередко упоминать о гималайских Махатмах, о Шамбале, а некоторые даже помещают слово Махатма в кавычки, как бы ставя под сомнение реальность этого понятия. А между тем никакое жизнеописание Рериха не будет полным и не объяснит его поступков без указания на эти величайшие понятия. Так, в 1926 году передавая письмо Махатм Советскому правительству, Н. К. Рерих беседовал с наркомами Г. В. Чичериным и А. В. Луначарским от имени Шамбалы как посол Белого Братства. Значение этого факта в ту сложную, критическую для судеб страны пору еще недостаточно оценено.

Множество документов хранят свидетельства о помощи Махатм тем или иным государствам и политическим лидерам, особенно в переломные моменты истории. Однако незнание подлинного их облика всегда приводит к искажениям в представлении многих.


***

Мне неизвестно, сколько обществ имени Н. К. Рериха или носящих другое название, но вызванных к жизни деятельностью Николая Константиновича, существует сегодня в мире. Вполне возможно, что часть их, подобно харбинскому обществу, перестала существовать. Поскольку выражение “перестали существовать” уместно лишь в формальном смысле, постольку же оно лишено смысла в плане духовном, идейном. Несомненно, рассеявшиеся члены бывших обществ Агни Йоги понесли восхитившие их идеалы дальше. Являя собой благородные примеры высокой нравственности и устремления к Общему Благу, столь необходимые в трудный для планеты час, они облагораживают окружающую среду и зажигают сердца. Таким образом, вместо угасания получается расширение или цепная реакция идей.

Итак, по миру прошел великий учитель жизни Николай Константинович Рерих. Пришел как посол Шамбалы, как до него прошел овеянный легендами граф Сен-Жермен и еще более древние послы. Посетив более двадцати государств, он всюду оставил сияющий след. Лучшие музеи мира гордятся его картинами. Волнуют написанные им книги. Пустыни хранят его следы. Разноцветьем переливающихся красок сияют вершины Гималаев, где у озера Великих Нагов принял он вместе с женой Агни Йогу, великий дар человечеству, и как свет на пути принес нам.

И так ли не правы те, кто приписывает ему необычайные свойства личности? Вернемся еще раз к описанному в начале этих заметок случаю, когда бедный эмигрант из Харбина уверовал, что Рерих приносит людям счастье. Некоторые люди, прочитав об этом, возможно, запишут продавца кукол в разряд наивных идеалистов, а меня — в простаки, которые верят всякой небылице. Но приносить радость, сеять вокруг себя улыбку, вселять мужество и душевный мир в сердца окружающих, возвышать и одухотворять их помыслы — разве это не свойство истинно великих людей?! Еще Древняя Эллада знала эту истину, приписывая чудесные качества личности Сократу. “Я скажу тебе, Сократ,— сказал Аристид,— нечто невероятное, но, клянусь богами, истинное. Я становлюсь более удачным, когда имею касательство к тебе или даже нахожусь только в одном доме с тобой, хотя и в другой комнате. Но еще более это ощущалось, когда я находился в той же комнате, где находился ты… а еще больше, когда я смотрел на тебя. Намного же способнее я становился, когда сидел вблизи тебя и прикасался к тебе”.


***

Н. К. Рерих всегда приносил людям удачу, облегчение.

Последние десятилетия своей жизни Н. К. Рерих вместе с членами семьи провел в Индии, в своем имении, расположенном в овеянной древними легендами долине Кулу, где, по преданиям, родился Гаутама Будда. Там же был расположен основанный Рерихами Институт гималайских исследований “Урусвати”, прекративший свое существование во время Великой Отечественной войны. После завершения многолетней Центральноазиатской экспедиции вместе с Рерихами сюда, в это имение, прибыли сестры Людмила и Ираида Богдановы, присоединившиеся к экспедиции в Монголии. Сестры Богдановы провели всю жизнь в тесном сотрудничестве с Великой четой — Еленой Ивановной и Николаем Константиновичем Рерихами.

Вспоминаю рассказ Ираиды Михайловны Богдановой: “Когда мы жили в Кулу, окрестные жители проявляли глубокое уважение и даже почитание Н. К. Рериха. Называли его Гуру, что, по индийским понятиям, духовный учитель и святой человек одновременно. В бедах приходили к нему за помощью.

Бывало выхожу утром во двор поместья и вижу фигуру крестьянина из окрестностей или горца — стоит понуро, дожидается возможности увидеть “русского Гуру”. В руках традиционное подношение: чашечка с рисом, сверху прикрытая красным цветком. Такой у них обычай — нельзя являться к святому или отшельнику с пустыми руками. Святой ведь сам не сеет, не жнет… Приходящие знали, что лучше всего обратиться к Н. К. Рериху через меня — я быстро выучилась их языку.

— Скажи Гуру, что меня несчастье постигло,— говорит крестьянин.

Я иду к Николаю Константиновичу — так и так, человек просит… Николай Константинович выходит, я сопровождаю его как переводчица. Посетитель кланяется:

— Помоги, Гуру! Меня несчастье постигло. Плохо мне!

Николай Константинович ласково поглаживает его по плечу, по-русски говорит:

— Тебе будет хорошо. Хорошо будет!

И с пожеланием блага сует в карман просителю несколько рупий — не помешают бедняку”.

— А бывало ли, что один и тот же проситель приходил в другой раз? — спросил я Ираиду Михайловну.

— Как же,— ответила она,— очень часто приходили, но уже не за помощью, а с благодарностью. “Спасибо, помог ты мне, Гуру! — говорили.— Теперь я живу хорошо”.

Известен случай в лаборатории знаменитого биолога Боза, открывшего с помощью тончайших осциллографов пульс растений и их удивительную чувствительность. Боз хотел продемонстрировать Н. К. Рериху смерть растения, которому тут же вспрыснул яд. Но время шло, а смерть растения не наступала… Лишь когда Николай Константинович отдалился от растения на несколько шагов, оно умерло. Боз сразу отметил силу излучений Н. К. Рериха.

Так в сумраке серой обыденщины, над морем человеческих страстей, устремлений и сталкивающихся интересов, поверх границ стран и народов светило пламенной любовью к людям сердце Николая Константиновича Рериха, зажигая другие сердца. И на этот тихий свет, манящий и притягивающий, равно приходили за помощью как обездоленный русский, так и впавший в несчастье индиец и получали помощь.

Воспоминания, приведенные в этой статье, приношу как свидетельство и дань сердца Великому Учителю Жизни.

Земной поклон Учителю!

1973





П. Ф. Беликов


[ЭЗОТЕРИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЖИЗНЕННОГО

И ТВОРЧЕСКОГО ПУТИ Н. К. РЕРИХА]

Из книги П. Ф. Беликова

“Рерих. Опыт духовной биографии”


Большинство даже наиболее фундаментальных трудов о жизни и творческой деятельности Н. К. [Рериха] отличается известной односторонностью. Вполне понятно, что такая односторонность вызвана замалчиванием миссии Н. К. [Рериха] как Посланца Б[елого] Б[ратства]. Он сам не представлял своей жизни раздельно от этой миссии, и, конечно, любые представления о ней в отрыве от главнейшего неизбежно ведут к односторонности и относительности всех оценок.

Однако мы не можем сказать, что статьи или книги, в которых о миссии Н. К. [Рериха] декларируется открыто, запечатлели его образ во всей полноте и значимости. Так, например, в замечательной статье Теодора Хеллинга “Голос Эпохи” мы читаем: “Никто из тех, кто знакомился с мыслями, целями, идеалами и трудами Рериха, не может сомневаться в том, что он был Посланцем Великого Белого Братства. Божественным Поручением его было нести мир через культуру. Искусство, во всей разновидности его форм, было главным средством выражения, и красота, в ее очищающем аспекте, являлась той силой, благодаря которой он достиг самых замечательных результатов”.

Кажется, что яснее об основном для Н. К. [Рериха] и сказать нельзя. Но как достиг он этих результатов? Как подходил к осознанию своей жизненной задачи? Как преодолевал препятствия на пути к ее решению? Или все трудности устранялись чудодейственным мановением руки Белого Мага, каковым выводят Николая Константиновича некоторые авторы? […]

***

Обычными каналами подходило к Н. К. [Рериху] все пробуждающее его высокую духовность, и самым естественным, а не “сверхъестественным” путем пришли первые сведения, первые мысли о Востоке. “Мне весьма любопытно: было ли на русское искусство два влияния: византийское и западное или еще было и непосредственно восточное? Кое-где нахожу смутные указания на это”. (Дневник от 21.02.1895 г.) […]

Следует отметить, с какой осторожностью, осваивая формулу “руками человеческими”, Н. К. [Рерих] относился ко всему “сверхъестественному”. Среди русской интеллигенции конца XIX — начала XX в. наблюдалось сильное увлечение оккультизмом и спиритизмом, с чем Н. К. [Рерих] столкнулся очень рано и, судя по письмам к Е. И. [Рерих], имел с нею на эту тему беседы. Не забудем, что Н. К. [Рерих] был уже знаком с произведениями Е. П. Блаватской и часто встречался с авторитетными для него лицами, принадлежность которых к различным оккультным группировкам несомненна. Тем не менее, соприкоснувшись с неопровержимым для себя фактом “сверхъестественного” при сеансе со столиком, Н. К. [Рерих] не поддался очевидности не объяснимого для него факта, не принял его “на веру”. Мы часто путаем понятия: “вера”, “доверие” и “доверчивость”. Рерих с молодых лет привыкал различать их, и его переход от “сосредоточения земного” к “сосредоточению тонкому” не был слепым подражанием “модным увлечениям” окружающей среды и, главное, не сопровождался пренебрежением и отходом от “сосредоточения земного”. То же самое было и у Е. И. [Рерих]. Это хороший пример для всех тех, кто бросается сломя голову в “потустороннее”, не задаваясь трудом познать “посюстороннее”. Отсутствие контактов между двумя планами Бытия много благодатнее, чем те контакты, которые искажаются самым обычным, не имеющим никакого оправдания, чисто “земным” невежеством. […]


***

Между действиями Архатов и “магов” имеется существенная разница. “Маги” и их последователи, налаживая связь с Тонким миром, даже при лучших своих намерениях, пользуются сомнительным “кредитом”, то есть методами, за которые ни им самим, ни окружающим их людям не по средствам “расплачиваться”. Архаты направляют ход событий и воздействуют на людей естественным путем… […]

Земной путь Елены Ивановны и Николая Константиновича — путь Архатов. Величайшим чудом для них была сама Жизнь, а не отклонение от ее закономерных проявлений. […]

Самоотверженно трудясь в наших земных отравленных долинах или слушая в горах “грозовую” Правду Учителя, Рерихи никогда не нарушали строжайшей последовательности в естественном процессе восприятия Тонкого мира и не забывали Поручения служить человечеству примером своей жизни, а не книжными сентенциями. Именно на примере их жизни нам показано, как контакты с Тонким миром возвеличивают, а не низводят значение материального плана, как недопустимо пренебрежение “малым” земным долгом, как важно в тонких контактах соблюдать равновесие, предупреждающее вторжение разрушительных вибраций из одной сферы Бытия в другую. И вряд ли мы сможем извлечь необходимые для себя уроки, если попытаемся проникнуть в духовную жизнь Е. И. и Н. К. [Рерих] в отрыве от познания их повседневной подвижнической, но и, по-обычному, очень “человеческой” жизни, в которой как раз и нашли подтверждение слова Учения: “Приятно сознавать, как два мира соединятся на глазах человечества. Условие чистоты духовной будет познано как материальное понимание жизни. И снова, как в древнейшие времена жречества, но в применении народном, заблестит огонь познания. Главное, надо привести в равновесие силы природы видимой и Мощь Источников Невидимых... Можно находить особый вред феноменов, ибо разряд насильственно скомканной материи порождает ненавистную атмосферу мятущихся электронов. Ничто так не поражает организм, как ненужные феномены”. (“Листы Сада М.”, кн. 2, ч. 3, III, 9.)

На всех доступных нашему обзору этапах жизни Н. К. и Е. И. [Рерих] мы наблюдаем строгое соблюдение Закона Космического равновесия. Так и переход от “сосредоточения земного” к “сосредоточению тонкому” проходил у них планомерно, без крутых переломов мировосприятия и философского мировоззрения. Богатейшие накопления центра “Чаши”* раскрывались соизмеримо новым земным условиям и задачам.

Промежуток с осени 1901 года (приезд Н. К. [Рериха] из Парижа и женитьба) по осень 1906 года (назначение Рериха директором Школы Общества поощрения художеств) был самым напряженным периодом “созревания” Николая Константиновича как художника, ученого и общественного деятеля. Ежегодные путешествия по России и странам Европы, археологические раскопки, участие в научных съездах, выставки, работы для театра и сложная административная работа в Обществе поощрения художеств (ОПХ) требовали приложения неимоверных усилий в области “сосредоточения земного”. И именно в течение этих напряженных пяти лет в жизнь Н. К. и Е. И. Рерих вошло на равных началах “сосредоточение тонкое”. Оно не увело их от “мирских дел”, требовавших расширения научного знания, развития способностей, умения ориентироваться в окружающей обстановке. Множество забот и трудностей, прекрасно известных каждому из нас, обрушивалось на Н. К. и Е. И. [Рерих]. Одолевая их, они трезво оценивали события и не опирались исключительно на то “потустороннее”, которое уже заняло в их собственной жизни большое место. Вместе с тем они чутко прислушивались к нему, старались постичь сложное переплетение явлений двух миров, теперь уже не разделимых для них и вместе с тем столь разных и трудно контактирующих дpуг с другом планов Бытия.

“Естественное” и “сверхъестественное” — эти несовместимые понятия — не противоборствовали в сознании Н. К. [Рериха]. Конечно, он твердо придерживался мнения, что “сверх естества” ничего не существует, однако само понятие “сверхъестественного” как необычного, не укладывающегося в общепризнанные нормы, не существовало для Н. К. и Е. И. [Рерих] в тех же формах, как и для всех людей. […]

Впечатляющие соблазны “потустороннего”, которые уводят своих нерадивых поклонников от выполнения земного долга и погружают их в иллюзии “сверхбытия”, были бессильны перед духовным Знанием Учителя, которое существовало у Е. И. и Н. К. [Рерихов] с момента их воплощения. Соприкасаясь со сторонниками тонких контактов, Н. К. [Рерих] не случайно сетовал, что “много медитирующих и мало действующих”. Е. И. и Н. К. [Рерихи] имели Поручение действовать и могли в свое время без вредных последствий обращаться даже к медиумическим приемам именно потому, что связанную с этим опасность нейтрализовали энергичной познавательно-творческой деятельно-стью в обычных для всех условиях земного существования.

Каким архивным материалом о начальных формах “сосредоточения тонкого” у Е. И. и Н. К. [Рерихов] мы располагаем? Если говорить о самом первом периоде, то, судя по записям Н. К. [Рериха], опыты и случаи проникновения в Тонкий мир почти не фиксировались, и рассчитывать на подробные сведения о первых контактах с Тонким миром вряд ли приходится. Так, Н. К. [Рерих] пишет: “Швейцария. Лето 1906 года. Приехала ясновидящая. Многие хотят побеседовать с нею. “Хотите ли, она прочтет в закрытой книге?” В это время Е. И. [Рерих] приносит с почты какой-то пакет с книгою из Парижа. Е. И. [Рерих], не раскрывая пакета, называет страницу и строчку, и женщина с закрытыми глазами читает это место, точность которого тут же при всех и проверяется при вскрытии книги.— “Где мы будем жить будущее лето?” — Следует описание каких-то водных путей. При этом добавляется: “Вы едете на пароходе. Кругом вас говорят на каком-то языке, которого я не знаю. Это не француз-ский, не немецкий, не итальянский,— я не знаю этого языка”.

На другой год мы совершенно неожиданно жили в Финляндии.

Затем следовали описания судьбы моих картин в Америке на выставке, устроенной Гринвальдом. Затем, как видно теперь, были описаны потоки крови великой войны и революции, смерть императора, а затем начало учреждений в Америке. При этом была любопытная подчеркнутая подробность, что в новых делах будет очень много исписанных листов бумаги. Разве это указание не характерно, когда припомним всю многочисленную переписку со всеми учреждениями в разных странах.

Другой случай, тоже в Швейцарии. Задумываются разные легко и трудно исполняемые задания, а женщина с завязанными глазами берет задумавшего за руку и стремится выполнить приказание. Причем выполняет не задуманное обычным гипнотизером, нет, она готова выполнить приказы самых случайных для нее встречных. Она пересчитывает деньги в карманных кошельках, читает метки на платках, причем читает на французском своем произношении. Например, вместо Борис говорит Бори. Указываются приближающиеся письма. Описываются лица, думающие в данный момент о ком-либо из присутствующих.

Можно припомнить множество подобных эпизодов как в Европе, так и в России и на Востоке. Когда нечто подобное происходит, мало кто отдает ему должное внимание. Чаще всего эти замечательные, наводящие на многие размышления свидетельства остаются в пределах любопытного анекдота. Но проходят года, и когда совершаются потрясающие события, так легко в обиходе рассказанные, так непосредственно соединяющие прошлое с будущим, тогда запоздало всегда будут произнесены сожалительные фразы о том, как много могло быть своевременно еще более углублено. Искренно пожалеется о том, что бывшие у всех на глазах опыты остались тогда же не записанными”. (Н. К. Рерих. Листы дневника. “Бывшее и будущее”.)

Еще одно интересное воспоминание Рериха: “Наши друзья переезжали в новый дом. Вещи уже были перевезены. Среди них старинные испорченные, никогда не заводившиеся часы. Хозяйка нового жилья задумалась, долго ли придется прожить на этом месте. И вдруг никем не заведенные, сломанные часы звонко пробили десять раз. Это было число лет, прожитых в этом доме. А ведь многие не обратили бы внимания на какой-то бой часов”. (Н. К. Рерих. Листы дневника. “Вехи”.)

Очерк “Вехи” автобиографичен; все случаи, описанные в нем, происходили с Н. К. [Рерихом], хотя в очерке ссылки на “хорошо знакомых”. В данном эпизоде узнается Е. И. [Рерих] и переезд в дом на Мойке в 1906 году. Еще одно упоминание об Е. И. [Рерих]: “...за годы прозревались события. Как всегда, определялись они не календарными сроками, а сопутствующими жизненными знаками. Все это не записано. А ведь кто-то пожалеет, что так многое замечательное не было запечатлено. Из ученых Бехтерев прислушивался внимательно, а затем несколько врачей и исследователей проходили мимо равнодушно”. (Н. К. Рерих. Листы дневника. “Сорок лет”.)

В опубликованных статьях мы наталкиваемся на строки: “Уже не смеемся, а только не доверяем перевоплощению. С недоумением подбираем “странные” случаи. Иногда страшимся их. Уже не бросаем их в кучу огулом. То, что четверть века назад было только смешно, теперь наполняется особым значением”. (Н. Рерих. Собр. соч., Книга первая. М., 1914, стр. 288.)

Все эти свидетельства относятся к 1904—1907 гг., следовательно, к этому времени “сосредоточение тонкое” оформляется у Е. И. и Н. К. [Рерихов] в определенную систему, вытекающую из восточной эзотерики. По срокам это совпадает с возникновением индийской и вообще восточной тематики в живописи и литературных произведениях. “Уже с 1905 года многие картины и очерки были посвящены Индии”,— замечает сам Н. К. [Рерих] (Н. К. Рерих. Листы дневника. “Индия”.). Повторяю, что из этого отнюдь не вытекает, что в более ранние годы на Е. И. и Н. К. [Рерихов] не сказывалось воздействие Шамбалы. В той или иной форме оно должно было проявляться с самых первых лет, но воспринималось только интуитивно.

Есть основание полагать, что именно в указанные годы для Рерихов впервые прозвучало Имя Учителя и начались сознательные поиски путей постоянного общения с Ним. На эту мысль наталкивает и сборник “Цветы Мории”*. […]

Сборник “Цветы Мории” — ценнейший документ духовной биографии Н. К. [Рериха], хотя с этой стороны он почти не исследовался, и у Николая Константиновича было полное основание заметить: “Публика совершенно не понимает “Цветы Мории”, но все-таки чувствует, что есть какое-то внутреннее значение”. (Н. К. Рерих, письмо к Шибаеву, без даты, относится к началу 1922 г.) […]


***

Многие картины Н. К. [Рериха], литературные произведения, дневниковые записи, письма, начиная с 1910 года, свидетельствуют о том, что Н. К. и Е. И. [Рерих] интенсивно воспринимали различные указания из мира Тонкого и стремились укрепить этот канал, установить постоянный контакт с Источником, уже вполне сознательно связанным с Именем Учителя М.

В стихотворениях сборника “Цветы Мории” последовательно отражен процесс развития Общения с Учителем, и у Н. К. [Рериха] было полное основание в письме к В. А. Шибаеву сослаться на то, что эту книгу не понимают. Действительно, в таком аспекте она не рассматривалась, и это обязывает каждого по-новому прочесть ее. “Цветы Мории” изобилуют автобиографическим материалом первостепенной важности, так как этот материал непосредственно связан с установлением контакта между Н. К. [Рерихом] и Учителем. Настроения, рожденные жизнью, дали притчи “Священные знаки”, “Друзьям”, “Мальчику”, свидетельствовал сам Н. К. [Рерих]. Именно все происходило без отрыва от жизни, и жизненный путь Е. И. и Н. К. [Рерихов], заполненный творческими трудами, всегда остается незаменимым примером практического подхода к усвоению основ Учения на нашем земном плане. Стихотворные сюиты “Цветов Мории” приоткрывают многие страницы той внутренней подготовки духа к земным битвам, которые выдержали в настоящем воплощении Елена Ивановна и Николай Константинович. Отвечая на некоторые вопросы по поводу книги “Цветы Мории”, Святослав Николаевич [Рерих] писал: “...стихотворения Н. К. [Рериха] уже с самого начала содержали внутренний ключ к последующей его устремленности” (письмо от 11 апреля 1963 г.). В этом свете и следует подходить к раскрытию подлинного значения поэтического творчества Н. К. [Рериха], в котором за поэтическими образами и аллегориями скрываются автобиографические моменты, связанные с опытом осознания первоочередных задач эпохи и своей роли в их осуществлении. […]

К 1915 году относятся … стихотворения “Увидим” (сюита “Священные Знаки”), “Украшай” и “В землю” (сюита “Мальчику”). Их мотивы — поиск взаимопроникновения двух миров — плотного и Тонкого, поиск значения земного плана лично для себя. Знание, догадки о расставленных кармой и Поручением вехах имеются. Но как их узнать? От кого? Как согласовать поиск Вечного с прохождением земной “майи”, с отработкой нужных отношений к окружающим людям, событиям, вещам:

“Мы идем искать священные
знаки. Идем осмотрительно и
молчаливо. Люди идут, смеются,
зовут за собою. Другие спешат
в недовольстве...

...Но

угрожающие пройдут. У них
так много дела. А мы
будем искать священные
знаки. Никто не знает, где
оставил хозяин знаки свои”.

[…]

Много запретов на пути к Истине, они отпугивают робких и обращаются ступенями восхождения для безбоязненного, дерзающего искателя:

“Нам сказали “нельзя”.
Но мы все же вошли.
Мы подходили к вратам.
Везде слышали слово “нельзя”.
Мы хотели знаки увидеть.
Нам сказали “нельзя”.
[…]

Но на последних вратах
будет начертано “можно”.
Будет за нами “нельзя”.
Так велел начертать
Он на последних
вратах”.

(“На последних вратах”)

Под разными ликами проходят несущие Весть Учителя, нужно проявить величайшую находчивость и внимание, чтобы не пропустить их:

“Я вижу след величавый,
сопровожденный широким посохом
мирным. Это, наверно,
наш Царь. Догоним и спросим.
Толкнули и обогнали людей.
Поспешили.
Но с посохом шел слепой
нищий”.

(“Нищий”)

Знания рассеяны всюду, но даже накопленное самим в прошлых воплощениях не лежит на поверхности и не дается в руки без усилий:

“...Еще вчера я многое знал,
но в течение ночи все затемнело.
Правда, день был велик.
Была ночь длинна и темна.
Пришло душистое утро.
Было свежо и чудесно.
И озаренный новым солнцем
забыл я и лишился того,
что было накоплено мною...”

(“Завтра”)

Много вестников на земном пути, и подчас их задача только в том и состоит, чтобы передать к нужному сроку нужным лицам какие-то сведения, даже не догадываясь об их истинной сути и назначении. Эти вестники идут среди людей, речь которых “наполнена бессмысленными словами”, для которых “нет никакой тайны дальше настоящего”, они готовы “утопить себя в танце” и увлечь за собой не-опытного “мальчика”, только еще вступающего на новый этап жертвенного земного Служения. Но упорная, ни на миг не ослабевающая работа над собой, самоконтроль, чувство ответственности, ощущение касаний Учителя оберегают “мальчика” от ложных шагов. Все это находит отражение в цикле “Мальчику”. Он открывается стихотворением “Вечность”. В нем призыв к неотложности Служения. Зрелость приходит в действии, а не в пассивном ожидании:

“Мальчик, ты говоришь,
что к вечеру в путь соберешься.
Мальчик, мой милый, не медли.
Утром выйдем с тобою.
В лес душистый мы вступили
среди молчаливых деревьев.
В студеном блеске росы,

под облаком светлым и чудным
пойдем мы в дорогу с тобою.
Если ты медлишь идти, значит,
еще ты не знаешь, что есть
начало и радость, первоначало
и вечность”.

Все необходимые на пути Служения доспехи, все подступы к общению с Учителем, преломляясь в призме личного опыта Н. К. [Рериха], выражены в цикле стихов к “Мальчику”. Этот цикл является своего рода “подготовительным курсом” к испытаниям на “аттестат зрелости”. Как при настройке сложного музыкального инструмента, Н. К. [Рерих] перебирает струны человеческой души своими стихами, подготавливая ее к усвоению Высшей Мудрости. Поэзия, как и все виды искусства, развивает чуткость, утонченность, индивидуальность, без чего восприятие аллегорических образов, ритма, гармонии звука вообще невозможно. Но ведь без развития этих качеств люди остаются глухими и к указаниям из Высших сфер, так как по закону кармы они приходят не в виде готовых циркуляров с постатейной разбивкой, а в формах, требующих свободного творческого восприятия. […]


***

Еще труднее решить задачу связи двух миров. Многие в ее решении безнадежно запутываются. Тонкий мир засасывает людей со слабой волей, как алкоголь пьющего человека. Проявляясь в плотном мире как некий потусторонний феномен, он заставляет поверить в свою абсолютность, в свою непререкаемую правоту. Раз получив зов из Тонкого мира, человек следует за ним вслепую, не желая считаться с тем, что он еще более относителен, чем плотное состояние материи, в котором мы живем, и который является также обязательной областью Бытия. Здесь не может быть приоритета, а есть взаимосвязь, порождающая множество факторов. Имеющий такие же, даже еще большей амплитуды градации, как мир плотный, Тонкий мир находит проявления в нем наиболее близкими к земле аспектами, а именно — астральными построениями. Ими же зачастую пользуются и Силы Высшие при вынужденных вмешательствах в человеческую жизнь. Своим сердцем человек должен почувствовать, откуда он слышит зов, будет ли он Голосом Иерархии или голосом пустой оболочки, застрявшей в астрале и твердящей то, что ей удалось на земле совершить. Как отличить “вещие сны” от простых, навеянных мимолетной земной мыслью или чьими-то несбыточными фантазиями? И этот вопрос стоял перед Рерихами, которые уже знали Водительство Высшее и Руководительство Учителя. Во всем приходилось разбираться самостоятельно, идти на ощупь по едва различимым кармическим вехам. В стихотворениях сюиты “Священные Знаки” Рерих замечает:

“...Иногда, кажется, будто звучит
Царское слово. Но нет.
Слов Царя не услышать.
Это люди передают их
друг другу. Женщина — воину.
Воин — вельможе. Мне передает
их сапожник-сосед. Верно ли
слышал он их от торговца,
ставшего на выступ крыльца?
Могу ли я им поверить?”

(“Поверить”)

[…]

Как настроить себя на правильное понимание случайно брошенных намеков, снов, видений? Как убедиться, что они действительно посылаются Учителем, а не являются астральной шелухой, искажением передаточного канала? Надо было считаться и с последней возможностью, ведь Рерихи широко пользовались астральными способами сообщения до того, как у Елены Ивановны окончательно не открылись центры. Да и тогда, когда это произошло, Голос Учителя нужно было различить, а сказанное Им понять. В какой-то мере это оставалось всегда, так как закон кармы нерушим.

Но у Елены Ивановны была [своя] мера, особенное чутье Высшего Присутствия. Николай Константинович так описывает это в стихотворении “Властитель ночи”. Оно было создано в Карелии в 1918 году, одновременно с одноименной картиной. Картина представляет собой колено-преклоненную женскую фигуру перед откинутым пологом шатра. Его текст таков:

“Должен Он прийти — Властитель ночи. И невозможно спать в юрте на мягких шкурах.

Встает Дакша, и встают девушки. И засвечивают огонь. Ах, томительно ждать. Мы его призовем. Вызовем. Огонь желтый, и юрта золотая. И блестит медь. Начинается колдовство. Пусть войдет Он, желанный. Придет ведунья. И за-жжет травы. И вспыхнет зеленый огонь. Надежда!

И ожидание. Но молчат тени, и нейдет Он. Ах, бессильны добрые слова. Пусть войдет та, злая. И бросит красные травы. И заволочет туманом стены. И вызовет образы. И духи возникнут. Кружитесь. И летите в пляске.

И обнажитесь, откройтесь. И мы удержим образы возникшие. И сильнее образы и багровее пламя. Ах, приди и останься. И протянулась и обняла пустое пространство. Не помогло красное пламя. И вы все уйдите. И оставьте меня. Здесь душно. Пусть тухнет огонь. Поднимите намет. Допустите воздух сюда.

И вошла ночь. И открыли намет. И вот она стоит на коленях. Ушел приказ. Ушло волхование. И тогда пришел Он, властитель. Отступила Дакша. Замирая. И опустилась. Он уже здесь. Все стало просто. Ах, как проста ночь. И проста звезда утра. И дал Он власть. Дал силу. И ушел. Растаял.

Все просто”.

[…]


***

Вначале были только подсказки, непонятные даже самим Рерихам. Они породили интерес, втягивали все больше и больше, захотелось знать обо всем. И сразу же была показана граница. О ней очень образно выразился Святослав Николаевич: “Двери Туда открываются только с одной стороны. Насильно их не открыть, сколько бы мы ни старались”. Дакша пытается прибегнуть к различным, ведомым ей способам, но все напрасно. И тогда она догадывается — нужно лишь открыть свое сердце навстречу Властителю ночи, изгнав из него все постороннее. Кажется очень просто, но достигнете этой простоты. Попробуйте изгнать все привычные мысли, все обыденные заботы, все настроения дня, все накопившиеся убеждения и предубеждения, все желания, все вопросы — и вы почувствуете тогда, что в этой простоте заключена Высшая Мудрость самообладания. Лишь считанные единицы способны открыть полог своего сердца, изгнав из него все земное, а без этого не может состояться общения с Высшим, без этого всегда происходит навязывание своего вопроса, своих забот Учителю. А кто лучше знает нужное миру и ненужное ему в настоящий момент? Или только нужное для вас лично может заставить Владыку забыть о мире и заняться вами? Сказано: “Пошли волю Твою, Владыко, или дай, или возьми. До того, как навязывать свою волю Высшей Силе, надо научиться познавать Волю Учителя. Много позже Елена Ивановна задавала вполне конкретные вопросы, она имела на это право, но эти вопросы никогда не затрагивали личной кармы и, кроме того, на усмотрение Учителя оставалось, как ответить на них, и если не было сразу ответа или он приходил в словах, которые требовали разгадки, то это принималось как должное.

Вначале же было полное самоотречение как единственный способ допустить Учителя до своего сердца. Именно в такие моменты становилось “Все просто”, в такие моменты “Он давал власть. Давал силу”, чтобы укрепить сознание, и...“Уходил”. Формула “Руками человеческими” вступила снова в силу, заботы каждого дня давали себя знать, и уже не с помощью Учителя, а с помощью силы, данной Им, самостоятельно принимались решения.

Такие, переживаемые время от времени просветления лучше всего доказывали доподлинность связи с Учителем. В остальное время Рерихи были предоставлены самим себе, должны были сами решать, что им надлежит делать, как строить свою жизнь, чтобы выполнить завещанный им жизненный подвиг:

“Начатую работу Ты мне оставил.
Ты пожелал, чтоб я ее продолжил.
Я чувствую Твое доверие ко мне.
[…]

Но многое не сказано Тобою,
когда Ты уходил. Под окнами
торговцев шум и крики...
Тебя не мог спросить я:
мешало ли Тебе все это?
Или во всем живущем Ты
черпал вдохновение? Насколько знаю,
Ты во всех решениях от земли
не удалялся”.

(“Не удалялся”)

И это неудаление от земли порождало множество сложных проблем. На свой страх и риск нужно было распознать лики сотрудников, в малом нужно было разглядеть большое и никогда не упускать из виду главного, “руководящего знания”, как основную меру вещей и событий. Все это достигалось в трудах, в неимоверной сложности постижения плана Высшей Воли, причем собственного постижения:

“Не знаю, когда сильно слово Твое?
Иногда Ты становишься обыкновенным.
И притаившись, сидишь между
глупцами, которые знают так
мало. Иногда Ты скажешь и будто
не огорчаешься, если тебя не поймут.
Иногда Ты смотришь так нежно
на незнающего, что я завидую
его незнанию. Точно не заботишься
Ты свой лик показать. И когда
слушаешь речи прошедшего дня,
даже опускаешь глаза, точно
подбирая самые простые слова.
Как трудно распознать все Твои
устремления. Как нелегко идти
за Тобою. Вот и вчера, когда Ты
говорил с медведями, мне показалось,
что они отошли, Тебя
не поняв”.

(“Не поняв”)

Трудно в земных условиях распознать Указания Учителя, Его Весть, ибо она приходит издали и вещает о далеком. Что надо делать сейчас, чтобы это далекое сбылось, надо решать самому. В этом отличие истинной Вести от подсказок из астрала; последние всегда очень конкретны, они толкают на действия сегодня и недальновидны. Им неизвестен день завтрашний, или, вернее сказать, они не думают о нем, высказывая полную безответственность перед будущим. […]

Скажем больше — вся торжественная обстановка и вынужденное одиночество учили Рерихов прислушиваться к Голосу Безмолвия. Впервые он прозвучал для них именно среди природы Карелии. Она явилась для них рубежом между освоением плотного мира и сознательным началом достижения плана мира Тонкого. До пребывания в Карелии мы наблюдаем лишь отдельные, не связанные между собой прикосновения к Тонкому миру. Они стоят вне всякой связи с действиями Рерихов, не оказывают на их жизнь сколько-нибудь значительного влияния. Рерихи прислушиваются к его феноменам, стараются разобраться в них, но их земная жизнь проходит в подчинении земным обстоятельствам. Они явно превалируют при принятии тех или иных решений.

В карельский период происходит что-то существенное, что заставляет их в дальнейшем корректировать свои действия и направлять свою жизнь согласно Указам, которые они получают тем или иным путем от Учителя. Способов общения множество, вплоть до широко распространенных тогда оккультных сеансов. Все они опробуются, пока не приходит тот единственный канал чисто духовного общения, при котором становится “все просто”. Но эту простоту надо еще понять, осознать те образы, которые появляются, чтобы подсказать те или иные обстоятельства, навести на мысль то или иное решение. Даже когда Общение сделалось еже-дневным и вошло в жизнь Рерихов как обязательный ее компонент, лишь в отдельных случаях давался готовый ответ, и то не касающийся личной кармы. Хозяином своей судьбы всегда остается сам человек.

В Карелии Зов Учителя стал для Рерихов уже главным. Его старались они услышать и правильно разгадать, так как осознали саму Его природу, не признающую готового, раз и навсегда обязательного для человека. Не случайно в черновике статьи “Единство” Рерих записывает: “Знаем властные зовы и провозвестия, не знаем происходящего, вспомним прошлое”. В “Пламени”* последняя фраза выпущена, она указывает на немаловажную деталь. А именно: то, что к этому времени Рерих начал “вспоминать” о прошлых жизнях, что позволяло лучше осознать самостоятельно те задачи, которые поставила перед ним карма. И эта же карма закрыла от него происходящее, которое всегда творится не нарушая свободной воли людей. Оказывается, в помощь дается План будущего строительства жизни. В “Пламени” мы читаем: “Делаю земной поклон Учителям. Они внесли в нашу жизнь новую опору. Без отрицаний, без ненавистных разрушений они внесли мирное строительство. Они открывали путь будущего. Они облегчали встречи на пути. Встречи со злыми, встречи с глупыми и безумными... И природа помогала в этих встречах. В ней копились силы против злобы и против глупости. Невежество и пошлость... Еще страшнее злобы они”.

В записях к “Единству” мы находим уточнения: “Делаю земной поклон Учителям Индии. Они внесли в хаос нашей жизни истинное творчество и радость духа, и тишину рождающую. Во время крайней нужды Они подали нам Зов. Спокойный, убедительный, мудрый знанием”. […]

Для духовной биографии Рерихов повесть “Пламя”, стихи из книги “Цветы Мории”, стихотворение “Властитель ночи” (...) серия картин “Героика” имеют огромную роль. Они рассказывают о постепенном приближении Рерихов к Учителю, о том, что сначала необходимо “сосредоточение земное”, без которого выполнить задачу текущего воплощения нет никакой возможности. Оно дает силу твердо стоять ногами на земле, и чтобы завоевать это качество — “сосредоточение тонкое” отодвигается во времени. Мы видим вокруг сотни примеров, когда преждевременное познание Тонкого мира останавливало человека в своем развитии. Происходило погружение в него, человека завлекала феноменальная сторона “надземного”, и в результате не состоялось главного — сосредоточения огненного, “когда сердце вмещает и небесное и земное”. Соблазняет человека легкость достижений, “всезнание”, якобы присущее Тонкому миру. А где она, эта легкость?

Сказано: “...без зова никто не дойдет. Без Проводника никто не пройдет! В то же время нужно личное неукротимое устремление и в то же время готовность на трудности пути. По обычаю, приходящий должен известную часть пути пройти одиноко. Даже бывшие в непосредственном сношении с Нами перед приходом не ощущают Наших вестей, так должно быть по-человечески...”. (“Листы Сада М.”, книга 2, ч. 3, V, 18.)

Рерихи закончили часть пути, который суждено было пройти одиноко. Отныне они знали о Покровительстве, о возложенной на них задаче и приступили к ее исполнению. Приступили с полным знанием всех трудностей Служения и полной готовностью преодолеть их. Этим и заканчивается их срок пребывания в Карелии.

Во всяком случае, это не основное, что дала им Карелия. Сосредоточению земному она как нельзя больше способствовала и подвела к сосредоточению тонкому. Для тех, кому нужно воплощение только для собственного усовершенствования, это уже много. Но Рерихи имели воплощение с вполне определенной задачей, и эта задача звала их в Индию, откуда был получен Зов. Теперь туда были направлены все их устремления. […]


***

За периодом ожидания и подготовки наступил период интенсивной деятельности. “Мечта о деятельности! И покрытые снегом скалы Финляндии как первые вестники будущих гималайских высот. Е. И. [Рерих] была так нетерпелива идти, она хорошо знала тяжкие лишения пути, но ничто не могло ее остановить”,— вспоминает Рерих в книге “Шамбала”. И еще: “В 1919 году я был похоронен в Сибири, а меня даже не было там в то время. Реквием был пропет и некрологи написаны”. (“Письмо” из книги “Шамбала”.)

А Рерих между тем начинает под этот реквием свой новый этап жизни. Для этого необходимо временно “надеть маску”, стать для большинства просто преуспевающим художником, деловым и расчетливым человеком. Он пишет в стихотворении “В толпу”:

“Готово мое одеянье. Сейчас
я маску надену. Не удивляйся,
мой друг, если маска будет
страшна. Ведь это только
личина...
Но скоро личину мы
снимем. И улыбнемся друг
другу. Теперь войдем мы
в толпу”.

Как бы обращаясь к прошлому, Рерих прощается с друзьями, так как знает, что ему уготовлен далекий путь:

“...К Тому,
кто меня призывает освобожденным,
я обращаюсь. Теперь еще раз
я по дому пройду. Осмотрю еще раз
все то, от чего освобожден я.
Свободен, и волен, и помышлением
тверд. Изображенья друзей и вид
моих бывших вещей меня
не смущает. Иду. Я спешу.
Но один раз, еще один раз,
последний я обойду все, что
оставил”.

(“Оставил”)

Так, с одной стороны, полная свобода от всего, что задерживает, а с другой стороны — “маска” и подчинение требованиям окружающих, пусть даже временная, но необходимая подчиненность. Противоречие? Нимало. Такими противоречиями была наполнена жизнь Рериха, и он записал по этому поводу в “Листах дневника”: “Нелегко описать жизнь, в ней было столько разнообразия. Некоторые назвали это разнообразие противоречиями. Конечно, они не знали, из каких импульсов складываются многие виды труда”. (“Жизнь”.) [...]


***

Многие считают, что Рериху было указано поехать в Индию, что двери туда были широко открыты для него, что Махатмы снабдили его для поездки всеми необходимыми средствами и что встретили его там с распростертыми объятиями. Разделяющие подобные взгляды считают, что Рерихам был дан дар всезнания, для них кощунственной является сама мысль, что они могли в чем-то усомниться или ошибиться. Допустить, что Рерихам приходилось над чем-то задумываться, что-то в своих действиях переиначивать, для таких людей неприемлемо. Им известно, что через Елену Ивановну давалась Агни Йога, и больше они ничего знать не хотят. Этого вполне достаточно, чтобы объявить ее всеведущей и молиться на нее. Они не дают себе труда задуматься над тем, нужна ли Елене Ивановне такая молитва и в чем состоял ее жизненный подвиг. Они так же не знают жизни Рерихов, как не знают ее люди абсолютно посторонние (…) Только беда в том, что они и не хотят ее знать. Им не понятны те препятствия, те трудности, которые выпали на долю Елены Ивановны, им не приходилось брать на себя великую ответственность — в определенных обстоятельствах, принимать наиболее разумное, человеческое и человечное решение. Для таких людей не существует книги “Цветы Мории”, они не вникают в ее суть, и все, что предшествовало “Агни Йоге” и что ей сопутствовало, для них — пустые слова. И не про них ли сказано: “Из буйной заросли берусь сделать рощу, но камень, полированный униженными лбами, не родит зерна”. (“Община”, § 15.)

Предпочитать жить с закрытыми глазами, успокаивая себя тем, что все само собой сложится,— наивно, а может быть, даже безнравственно. Конечно, План Владык требует веры, без веры к нему приступать вообще не следует. Требует он и почитания. Но веры и почитания в действии. А каждое действие, прежде всего, нуждается в знании, приобретаемом только опытом. “Ошибочно думать, что восхождение сознания совершается сверхъестественным восхищением. Как внизу, так и наверху, везде труд и опыт”. (“Знаки Агни Йоги”, § 225.)

Для того чтобы понять все разнообразие жизни Рерихов, все противоречия, преодоленные ими, необходимо вскрыть те внутренние стимулы, которые эту жизнь складывали. Тогда, и только тогда мы сможем воспользоваться богатейшим опытом Елены Ивановны и Николая Константиновича, получим право называться их учениками. Короче говоря, для того, чтобы им следовать, надо ЗНАТЬ. С за-крытыми глазами многого не узнаешь. […]


***

Как уже упоминалось, все помыслы Рерихов были направлены на Индию. Лондон был лишь промежуточным этапом. Так что по приезде туда Рерих сразу же стал хлопотать визу в эту, тогда еще колониальную провинцию Англии. Русским, к тому же не имеющим эмигрантского Нансен-ского паспорта, попасть в Индию было чрезвычайно трудно, но Рерих все-таки добился визы для всей семьи и для Шибаева, который должен был сопровождать его в качестве личного секретаря. 20 июня 1920 года все документы были на руках, мало того, к этому времени были куплены билеты на пароход, отправляющийся туда. Но... отъезда не состоялось, и лишь потом Николай Константинович понял, почему это произошло.

Внешне все оказалось очень обыкновенно. Обанкротился антрепренер Вичам, задержались ожидаемые поступления, не состоялась продажа некоторых картин. Одним словом, ко дню отъезда Рерих был без необходимых на дорогу средств. Это и заставило его принять предложение директора Чикагского института искусств Роберта Харше устроить по американским городам турне выставок. Поначалу этому предложению не было уделено должного внимания, а тут внезапно Рерих принял его и в конце сентября 1920 года был уже в США. Сам он описывает этот эпизод в таких словах: “Мои друзья собрались ехать в одну страну, тогда как им была указана совсем другая часть света. Из добрых намерений друзья мои упорствовали и даже уже озаботились билетами в желанную страну. Но все же указание должно было быть выполнено, и произошло нечто необычайное. Все приготовленные для поездки средства самыми странными способами в течение двух-трех дней растворились и исчезли. И таким образом, моим друзьям ничего не оставалось, как выполнить указание. Такая веха очень определенно показывает, какие меры должны быть приняты, чтобы охранить предуказанное”. (“Вехи”.)

Очевидно, стремление попасть в Индию было у Рерихов столь сильным, что они даже не вняли или неправильно истолковали Указание Учителя направиться в Америку. И вполне понятно почему. Индия и Америка были, по их представлению, несовместимы для тех, кто искал духовного совершенствования. Примат денег, с одной стороны, и примат духа — с другой. Рерихи, конечно, избрали второе.

Но в таком случае не состоялось бы Центральноазиатской экспедиции, не было бы института “Урусвати”. Юрий и Святослав не были еще подготовлены к самостоятельной деятельности. Короче говоря, с какой стороны мы теперь ни посмотрим, поездка в Индию в 1920 году была бы преждевременной. Но это Рериху было сказано не прямо, а лишь после того, как Указание оказалось непринятым, последовал ряд событий, лишивших его возможности отправиться в “желанную страну”. После этого лишь была выбрана Америка. Такие вмешательства крайне редки, что отмечает и сам Рерих. Большей частью все Рерихи отличались чуткостью и крайне острой наблюдательностью и замечали вовремя все расставленные “вехи”.

В Америке Рериху суждено было еще раз встретиться с Посланником Белого Братства. Встреча тоже была непродолжительной и совсем неожиданной. Вот как описывает ее сам Рерих: “...было указано открыть в одном городе просветительное учреждение. После всяких поисков возможностей к тому он решил поговорить с одной особой, приехавшей в этот город. Она назначила ему увидеться утром в местном музее. Придя туда, “в ожидании” мой друг заметил высокого человека, несколько раз обошедшего вокруг него. Затем незнакомец остановился рядом и сказал по поводу висевшего перед ним гобелена: “Они знали стиль жизни, а мы утеряли его”. Мой друг ответил незнакомцу соответственно, а тот предложил ему сесть на ближайшую скамью и, положив палец на лоб (причем толпа посетителей — это был воскресный день — не обратила внимания на этот не-обычный жест), сказал: “Вы пришли сюда говорить об известном вам деле. Не говорите о нем. Еще в течение трех месяцев не может быть сделано ничего в этом направлении. Потом все придет к вам само”. Затем незнакомец дал еще несколько важных советов и, не дожидаясь, быстро встал, приветливо помахал рукой со словами “хорошего счастья” и вышел. Конечно, мой друг воспользовался его советом. Ничего не сказал о деле приехавшей затем знакомой, а через три месяца все совершилось, как было сказано. Мой друг и до сих пор не может понять, каким образом он не спросил имени чудесного незнакомца, о котором более никогда не слыхал и не встретил его. Но именно так и бывает”. (“Вехи”.)

Действительно, только так и бывает. В книге “Надземное” сказано: “...можно познавать, что сознание не будет подавлено извне, но оно будет питаться всеми энергиями пространства. Наше руководство не может быть насилием, но оно может питать лучшие силы сознания. Тот, кто понимает значение сотрудничества, может познать, как можно помогать без насилия...”. (§ 457.)

Мы видим, как всю жизнь Елена Ивановна, Николай Константинович и их сыновья опирались на собственное сознание, искали ответы на свои вопросы в себе самих, зная, что их сознание НАПРАВЛЯЕТСЯ и питается энергией, посылаемой Учителем.

Можно спросить, а как же тогда обстоит дело с Указами, о которых сказано, что их надо выполнять немедленно и неукоснительно? Но во-первых, Указ надо услышать и самому правильно понять; во-вторых, Указы никогда не затрагивают личной кармы; в-третьих, Указы даются в исключительных случаях и только людям проверенным; в-четвертых, способ выполнения Указа остается выбирать получившему его. Так что Указ всегда только наполовину исходит от Учителя, другая половина должна быть добавлена самим сознанием ученика. […]


***

Стихи Рериха еще нуждаются в переосмыслении. Только сопоставляя их с ростом своего духа, мы можем правильно понять их. Может быть, тогда будет меньше “панибратского” отношения к Учителям Востока, как и слепого поклонения. Они не нуждаются в нем и призывают лишь к сознательному сотрудничеству, основа которого — Любовь ко всему существующему. Но стихи Рериха показывают, какую гигантскую работу над собой следует проделать, чтобы принять участие в этом сотрудничестве. До того, как получить Весть от Учителя, многое надо продумать, прочувствовать, всесторонне подготовить себя к правильному пониманию действий Учителя, всегда направленных на Общее Благо, а не на благополучие отдельных личностей. И надо еще учиться задавать Учителю вопросы и быть готовым получить, или не получить от Него ответ, или получить ответ в форме загадки, которую разгадать удастся, может быть, много лет спустя. И только тогда, когда будет понято, что делается это не из прихоти Учителя, а из-за соблюдения кармических законов, можно рассчитывать на регулярный диалог с Ним. Почувствовать близость Учителя можно, лишь поняв разницу собственного, человеческого мышления и Космического мышления Владык, которые всегда имеют в виду не отдельные проблемы, а весь комплекс проблем, связанных с эволюцией планеты. Вот почему сказано, что Посланцев Белого Братства можно одновременно обнаружить в двух враждующих между собою человеческих группировках. Ни одна из них не вмещает в себе эволюционные задачи полностью, но каждая в какой-то мере соответствует общему Плану эволюции. И пока человечество будет идти разными путями, на этих путях оно и будет получать помощь Владык. Но помощь эта, конечно, будет касаться лишь отдельных деталей, способствующих выбраться из человеческой ограниченности.

Точно так же отдельные личности могут получать и получают Указания из мира Тонкого. Эти Указания будут напоминать об очередных задачах, об отдельных событиях, предупреждать об ошибках, направлять нас на истинные пути. Но беда, когда человек начинает считать, что эти пути показаны всем, что в следовании им заключено спасение человечества. Они важны только для нас и указаны нам для того, чтобы выкарабкаться из той ямы, куда завела нас наша неразумная деятельность. Потому далеко не все, получаемое даже из Высшего мира, является Истиною для всех, как далеко не каждый, кто получил в силу кармических заслуг Весть или Предупреждение Владык, тем самым становится в приближение с Ними и может рассчитывать на постоянную связь. Подобных обольщений множество, и их труднее всего преодолевать. Ведь полученная Весть была истиной, а что часть истины гораздо опаснее, чем полное незнание, это не учитывается. Полного же знания по многим причинам нельзя было дать. Просто человек не вместил бы его в силу своей ограниченности и наделал бы еще больших бед, чем владея частью истины. Из двух возможных бед, грозящих в случае непонимания, выбирается меньшая. Так выдача новых знаний человечеству всегда сопряжена с риском.

Рерихам также суждено было блуждать по “лесу”, но по своим кармическим связям они не могли заблудиться, как и все, они могли ошибаться, но были гарантированы от предательства. С ранних детских лет все они находились под наблюдением и покровительством Учителя и не однажды, в прошлых жизнях, уже были “позваны” на служение и в настоящем воплощении выполняли миссию Владык. Такое приближение в прошлых жизнях и поручение в текущем воплощении дает право на установление постоянной связи с Учителем, на Его руководство. Но это не значит, что План Владык открывается им моментально во всех своих деталях. Происходит всегда поэтапное пояснение миссии. И это не из-за недоверия, не потому, что открыть его сразу же было бы опасно (дальние перспективы Плана могут быть открыты и очень рано), а потому, что его выполнение зависит от свободной воли людей. Нельзя ни на минуту забывать о подвижности Плана, о многочисленных коррективах, вносимых в него по мере выполнения. Ведь в конце концов все зависит от воли людей, в их руках находится судьба планеты. И невозможно заранее сказать, во что она сложится и как придется действовать, чтобы вовремя выступить со спасательным и вместе с тем не затрагивающим свободной воли вмешательством. Этого люди как раз и не допускают. Для них Владыки (если есть вера в Них) одновременно являются и Пророками, и сказанное Ими пятьдесят лет тому назад не подлежит пересмотру, хотя сами же люди в течение этого времени не только пальцем не шевельнули, чтобы пророчество исполнилось, но даже всеми силами противодействовали его выполнению. Они предписали свой собственный ход событиям и ставят себе в заслугу верность Слову, которого не послушались и которое уже заменено другим. В Учении сказано по этому поводу: “Мы можем позвать, Мы можем показать картины соответственного направления, но применение Нашего Зова предоставлено доброй воле”. (“Листы Сада Мории”, книга 2, ч. 2, VII, 18.)

И еще: “Что есть пророчество? Предуказание определенного сочетания частиц материи. Потому пророчества могут быть выполнены, но и испорчены непригодным отношением, совершенно как при химической реакции. Именно это не могут понять люди, хотя вместили значение барометра. Можно пророчества разделить на срочные и бессрочные. Когда мы имеем дело со срочным пророчеством, значит, надо понимать все условия междусрочные. Большой срок состоит из малых сроков, потому правильно соблюсти малый срок. Нужно помнить, что темные работают над малыми сроками, пытаясь осложнить большой. Могут ли пророчества остаться невыполненными? Конечно, могут. У нас целое хранилище упущенных пророчеств. Истинное пророчество предусматривает лучшую комбинацию возможностей, но их можно упустить. Тема об исполнении пророчеств очень глубока, в ней соединены ко-операция и высшее знание духа”. (“Община, §§ 24—25).

[...]

Не забудем также и того, что в начале служения происходит “сосредоточение земное”, при котором преобладают чисто земные проблемы и Тонкий мир проявляет себя феноменами, подтверждающими или опровергающими те или иные догадки.





Рихард Рудзитис


МУЗЕЙ РЕРИХА


Николай Константинович Рерих, которого можно назвать истинным апостолом красоты и культуры, в творениях своего искусства воплотил великую космическую правду — искусство спасет человечество! Ибо искусство Н. К. Рериха есть расцветание форм прекрасного в наиболее существенном и универсальном смысле этого слова, ибо его искусство кристаллизует в себе огни лучших человеческих мечтаний и завершений, ибо искусство Рериха есть нечто большее, чем искусство в обыденном понимании,— оно является великим служением человечеству и Беспредельности.

Оттого, что Н. К. Рерих верит в мессианское назначение искусства, он и свое собственное творчество поднял на такую высоту, высоту космического синтеза, дав ему глубины духовного озарения. В своих книгах Н. К. Рерих неоднократно подтверждает, сколь велика, существенна, даже спасительна бывала роль искусства и прекрасного для всей эволюции, всего просвещения, для культуры народов человечества. Но освобождающая, всеобъемлющая миссия искусства, по его глубокому убеждению, неизмеримо увеличится еще в будущем, ибо он видит в искусстве, так же как и в культуре, незыблемое основание наступающей новой эры человечества, Эры Света и Духовного Огня. Ближайшее назначение искусства — дать человечеству потерянное единение, ибо в самой своей сущности искусство является международным языком и связующим звеном между народами — мостом, который делает наши встречи такими дружественными, ключом, который открывает наши сердца.

Но Николай Рерих видит с болью, что в повседневной жизни все так же мало тех устоев, которые единственно могут привести к золотому веку единства. В жизни мало искусства. Искусство и красота доступны все еще лишь узким кругам. Красота и искусство для всех! — такой восторженный пророческий зов новой эпохи раздается из уст Рериха. Сокровенное, пламенное убеждение Н. К. Рериха, что вся наша жизнь, все сущее должно зиждиться на прекрасном, что долг каждого культурного человека — внести красоту во все и повсюду, что люди должны стать творцами прекрасного каждым прикосновением своей руки и каждым импульсом своего духа.

Но красота и искусство в сущности лишь величины, включающиеся в другое всеобобщающее интегральное целое; это целое — культура.

Наша эпоха смешала, нивелировала, нередко даже запятнала истинное, сокровенное понятие культуры. Современный мир забывает ее первичный, священный смысл. Европейская логика весьма часто смешивает культуру с цивилизацией, вечное с временным, преходящим. Культура для Рериха есть гораздо более широкое, всеобъемлющее, утонченное понятие — культура должна обосновывать и одухотворять цивилизацию как свою составную часть. Культура для Н. К. Рериха — это самое высокое, самое чистое и широкое звучание гаммы всей человеческой сущности. Культуру он понимает как служение Свету и как свет духа, в котором отражается красота, знание и любовь. Культура — синтез и кооперация между всеми высшими духовными и материальными ценностями. И наконец, культура — это истинно творческое начало, которое во всех многообразных явлениях жизни стремится проявить высшее, наиболее утонченное качество.

Прислушиваясь всем сердцем к стремлениям, беспокойству и катастрофам претворяющегося человечества, Рерих понял, что надо очистить культуру путем очищения и преображения человеческого сознания. Надо возродить первоначальное, сокровенное значение культуры, надо внести в жизнь ее высокое, оздоравливающее понимание. Надо озарить культуру светом духовности.

Веря в спасительное назначение прекрасного, Н. К. Рерих взирает также и на культуру, как на силу облагораживающую, возрождающую, спасающую мир, он верит, что обновление понимания истинной культуры и утверждение ее в сознании человечества явятся целителем бедствий и кризисов современной эпохи.

Сам Николай Рерих поистине всей своей сущностью принадлежит к той светлой, творящей, гармонической стране культуры будущего, к царству высших, воплощенных идеалов, в котором уже ныне обитают умы, направляющие человечество по пути эволюции, и в котором рано или поздно также и все человечество найдет свою незыблемую обитель.

Итак, если первой мечтой для Н. К. Рериха явилось искусство для всех — с включением всех слоев человечества в круг прекрасного; если второй его мечтой явилась гармонизация прекрасного между отдельными отраслями искусства — синтез искусств; то третьей пламенной, всеобъемлющей его мечтой является воплощение в жизни такой высшей страны культуры — Державы Света, где бы выявились в гармонии все лучшие огненные импульсы человека, где бы проявилось истинное сотрудничество между всеми культурными ценностями и созидателями этих ценностей, высший синтез между духом и телом, сердцем и умом. Все эти грандиозные планы Рерих пытался осуществить в своем монументальном творении — Музее.


***

В Музее Рериха, главный центр которого находится в Нью-Йорке, истинно осуществляется синтетический пожизненный труд Н. К. Рериха и его возвышенные творческие, врастающие в горизонты будущего помыслы. Может быть, лишь в ближайшем будущем человечество вполне постигнет то величавое, симфоническое начинание, которое мог завершить лишь поистине универсальный гений, творческий дух, чьи глаза и слух погружались в Красоту Беспредельного, но кто твердой поступью идет по коре нашей маленькой планеты, насыщая ее новым благородным, величественным ритмом. Это начинание, которое становится величайшим культурным достижением современности, можно сказать, истинно открывает прекрасную страницу в истории человеческого духа.

Музей Н. К. Рериха в Нью-Йорке является всемирным центром культуры и искусства, ставящим своей целью способствовать международному взаимопониманию и братству путем искусства и знания. Уже давно Н. К. Рерих мечтал о Музейоне Пифагора и Платона — Доме Муз, где, как сестры в дружеском сожительстве, обитали бы все девять Муз — рядом с богинями изящных искусств также богини наук. Так и Музей Рериха со своими многочисленными отделами и учреждениями во всех странах мира хочет не только дать человечеству высшие проявления творческой красоты, но и показать самые совершенные достижения в области знания. Ведь Культура для Рериха является целостным светом духа — суммой всех огненных творческих достижений.

Когда Рерих в 1921 году в Нью-Йорке в мастерской, состоящей лишь из одной комнаты, закладывал основание своему Институту Объединенных Искусств, у него еще не было ни средств, ни других возможностей претворить в жизнь свои великие планы. Но у него были энтузиазм, огненное сердце и большая вера в будущее. По его убеждению, не обстоятельства, но огненное устремление человека, как магнит, привлекает к нему все наилучшие возможности. Благое начинание Рериха скоро привлекло сочувствующих, друзей, явились и средства. В 1923 году основался сам музей с коллекцией из 315 картин Рериха, и наконец в 1929 году с помощью друзей и благодаря организаторским способно-стям самого Водителя воздвигнулось монументальное, чудесное строение, наиболее великолепный в нашем столетии Храм Искусства и Культуры — 29-этажный Дом Мастера — Master Buuilding, по своей величине и гармоническим пропорциям являющийся поистине благородным символом будущей архитектуры.

Собрание картин Н. К. Рериха в Музее значительно увеличилось после его Среднеазиатской экспедиции — это 500 картин его так называемой Гималайской серии, где выявляются просторные высоты его симфонического творчества. Уже после постройки здания Музея было собрано около 1000 художественных творений Рериха. Это число с каждым годом все еще увеличивается новыми чудесными знамениями творческого духа. Индивидуальность Николая Константиновича столь многогранна, что она выявляет стремления и достижения лучших умов человечества. Он дает всю амплитуду человеческой духовной эволюции: великих богоборцев, искателей и подвижников, духовных водителей и реформаторов, борьбу Иерархии Света с хаосом тьмы. Хотя творчество Рериха и является духовной основой Музея, но фактически Музей есть кооперативное учреждение, объединяющее все виды искусства и передовые течения мысли.

Уже в самом начале основатели Музея ставили своей целью собрать в нем образцы культуры и искусства также и других народов. Так, в скором времени в Музее были основаны отделы искусств свыше десяти стран. Большого внимания заслуживает также Тибетская библиотека Музея, заключающая в себе, между прочим, 330 священных книг религии Бен-По, которые приобретены во время Азиатской экспедиции. Библиотека помещается в особом Восточном зале, отделанном в восточном стиле тибетским художником Дон-Друпом. Кроме того, отдельные залы Музея созданы в честь Николая и Елены Рерихов. Существуют комнаты, посвященные Св. Сергию, Св. Франциску, Спинозе и т. д., где, таким образом, положено основание будущему Музею религий. Часть помещений Музея отведена для многообразных научных коллекций Гималайского научного института.

В первое десятилетие существования Музея его посетили 250 тысяч человек, в том числе многочисленные школы и организации.

В 1926 году при Музее было основано Общество друзей Музея Рериха — международная организация, посвященная тем идеалам братства и культуры, которые должны быть достигнуты путем искусства и науки и которые запечатлены Рерихом в его картинах и книгах. С другой стороны, цель этого общества — осуществить мечту Рериха, явить синтетический мост между культурами Запада и Востока, способствовать во благо человеческого будущего братскому сотрудничеству между духовными откровениями Азии и научными достижениями Европы.

Среди почетных советников и покровителей Музея и Общества значатся такие славные имена, как Свен Гедин, Рабиндранат Тагор, Массирик, Эйнштейн, Бозе, Раман, Милликан, Келлог и другие.

Общество начало свою деятельность в многочисленных секциях. Основаны секции, посвященные национальным группам, желающим познакомить Америку с культурными достижениями своих стран. Русско-сибирским отделом заведует известный русский писатель Г. Гребенщиков. Интересно отметить, что Гребенщиков недалеко от Нью-Йорка основал также сельскохозяйственную и духовную общину-колонию “Чураевку”, где построил каменную часовню в честь Сергия Радонежского; там же имеются организованные им типография и издательство “Алатас”, выпустившие ряд замечательных произведений.

Далее существуют секции, посвященные философам и подвижникам: Оригену, Св. Франциску и Спинозе. Кроме того, есть отделы и общества с общекультурными идеалами, таковы Лига Нового Человечества, Клуб Юных Идеалистов, Ассоциация Ценителей Мысли, Академия Творческого Искусства, Центр Юных Музыкантов, Центр Шекспира, Биософический институт и т. д. При Обществе Рериха состоят и следующие весьма важные организации: Всемирная Лига Культуры, Единение женщин и, наконец, Комитет Пакта Мира. Во всех этих секциях и обществах происходит поистине весьма интенсивная одухотворенная и наиболее позитивно-культурная деятельность!

Великий культурный труд, осуществленный в нью-йорк-ском Музее, привлек также много друзей из других народностей и стран. Их вдохновляло как искусство Рериха, так и его идеи и самоотдача культурному созиданию лучшего человеческого будущего. Таким образом, основались отделы Общества имени Рериха во всех частях света, и в настоящее время их уже свыше восьмидесяти в тридцати странах. Всех их объединяет одна общая цель и общее устремление: способствовать взаимному сотрудничеству и содружеству народов и отдельных личностей во имя искусства и знания. Нужно отметить, что при некоторых Обществах (в Париже, Брюгге, Белграде, Загребе, Риге, Бенаресе, Буэнос-Айресе и т. д.) открыты также Музеи картин Рериха.

Многосторонняя деятельность Нью-Йоркского центра выражается прежде всего в устройстве лекций, концертов, драматических спектаклей, в способствовании и укреплении международных сношений в области искусства и знания и т. д. В 1930—1931 годах Общество устроило в сотрудничестве с Музеем около 100 вечеров, где выступали многие замечательные деятели культуры. Многие вечера посвящались также искусству отдельных наций, например французской, финской, японской, латышской и др.

Далее, Общество поддерживает целый ряд важных культурных учреждений, находящихся в прямом ведении Музея. Таков, прежде всего, Институт Объединенных Искусств — синтетическая школа, поставившая своим девизом объединение искусств и объединение людей в искусстве. Рерих, который во всеобъемлющей деятельности своей жизни сам объединял разные виды искусства, синтезировал живопись, декоративное, графическое и прикладные искусства, этот существенный синтез творческого труда пытался воплотить и в своей школе. С другой стороны, укрепляя в воспитанниках теоретические и практические основы искусства, он учит их осознанию идеалов красоты, далеко превосходящих пределы обычной школы.

Институт разделяется на отделы по всем многообразным отраслям искусства. Некоторые отделы с течением времени еще более расширились и дифференцировались. Основывались, например, также и общества, посвященные специальным отраслям музыки: камерной, церковной и т. д. В школе немалое внимание уделено и курсам прикладных искусств, цель которых — дать просвещенных и творческих ремесленников. Каждая отрасль искусства, по убеждению Рериха, должна служить жизни, и жизнь должна преобразиться образами прекрасного. Каждый простой предмет обихода должен служить не только практической полезности, но и украшению и гармонизации жизни.

Между прочим, интересны методы преподавания в этой школе, еще более подчеркивающие односущность всех видов искусств: так, например, во время класса живописи иногда дается музыка, что известным образом влияет на художественное творчество.

Для того чтобы, согласно заветам Рериха, развивать творческий инстинкт ребенка уже с малых лет, в институте имеется отдел детского эстетического воспитания. Николай Константинович утверждает чрезвычайную важность развития в ребенке влечения к творчеству и гармонизации, что преображало бы для него пошлость жизни в творческую радость о прекрасном. Далее следует упомянуть отделы для слепых (с обширной библиотекой) и для дефективных детей. При институте учреждены также 42 стипендии.

Наряду с глубоким уважением к творчеству и к самому творящему Рерих желает — как в школе, так и в жизни — возвысить понятие учителя. Рерих знает, что не было расцвета в истории человечества, когда в народном сознании не выявилось бы почитание учителя, когда люди не чувствовали бы в своей жизни великое, возвышающее всю жизнь благословение духовной иерархии. Таким воспитателем жизни, по убеждению Рериха, должен явиться и каждый учитель в школе; он должен быть не только преподавателем, но и истинным водителем и вдохновителем, который опытом своего духа побуждает, ободряет, зажигает, призывает к подвигу блага и красоты.

Свои педагогические линии, кроме своих школ, Рерих хочет провести также в Институте комплексного воспитания, далее в Латиноамериканском институте, цель которого способствовать культурному взаимопониманию между американскими нациями.

Другое обширное практическое начинание Музея — Corona Mundi: Международный художественный центр “Венец Мира”. “Венцом Мира” Рерих называет всеобъединяющее искусство как подвиг красоты. Цель этого центра — воплотить в жизнь формулу Рериха: искусство для всех. Неотложное требование времени — распространить в наиболее широких массах новое, идеальное понимание прекрасного: красота не роскошь, но величайшая необходимость нашей практической жизни. Поэтому конечной целью центра является способствовать сотрудничеству людей в области прекрасного в самом широком смысле этого слова; объединить отдельные личности и нации в созидании художественных ценностей и обмене ими, и в радости о прекрасном; стремиться всеми силами, чтобы искусство стало поистине языком взаимопонимания и содружества народов. В залах Музея центр устраивает многочисленные выставки, посвященные искусству отдельных эпох, наций и личностей. Так, бывают выставки современных американских мастеров, французских, испанских, немецких, индийских, японских, бразильских, австралийских и других художников, показываются коллекции русских икон, тибетские священные знамена, проекты домов и т. д. Передвижные выставки центра несут искусство в самые отдаленные уголки Америки, в самое сердце народа. Эти выставки посещают бесчисленные американские школы, институты, университеты, музеи, библиотеки и различные общества, а также и такие учреждения, которых красота до сих пор миновала, но где благословение прекрасного наиболее нужно: детские приюты, больницы и тюрьмы! Нужно заметить, что всем этим широким циклом своих выставок Рерих выявил также свою веру в новую Америку, которая первая помогла ему столь величественно воплотить великую симфонию его помыслов.

Третье учреждение — Пресса Музея Рериха — своим девизом поставило его слова: “Основы Новой эпохи зиждутся на Красоте и Знании”. В план прессы входит выявление героических творческих достижений человечества в печатном слове. В ведении этого учреждения, кроме периодических изданий, имеющих связь с Музеем, находится также издательство “Новая эпоха” (New Era Library), своими духовно-возвышенными изданиями представляющее истинный образец прессы будущего.

Объединяя в себе все отрасли прекрасного, являясь истинным центром культуры, Музей — “Дом Мастера”, кроме вышеупомянутых учреждений, заключает в себе также небольшие, но гармонически устроенные квартиры, являющиеся превосходным общежитием как для учеников Института Объединенных Искусств, так и для членов Общества имени Рериха. Эти члены, среди которых много художников, писателей, учителей и которые связаны между собою общим культурно-художественным вдохновением и стремлениями воплотить прекрасное в жизнь, живут, таким образом, как в постоянном взаимном творческом вдохновении, так и в воспитательном влиянии духовной атмосферы Музея.

Мы поймем, откуда явился этот громадный прогресс в двенадцатилетней деятельности Музея Рериха, если помыслим, что в основу этого монументального строения Рерих положил весь опыт своей многотрудной жизни, всю пламенную творческую волю и неустанное горение своей жизни, всю свою жажду единения и истинной культуры. Также и Музей Рериха во всей своей деятельности, вдохновленный идеалами Мастера, устремлялся к осуществлению великого Единения — этого великого созидателя, возродителя и одухотворителя человечества. Единение в искусстве выявляет Институт Объединенных Искусств. Единение в братстве мечты о прекрасном — Corona Mundi. Единение во всех общечеловеческих отношениях — Общество Рериха. И наконец, единение в знании — Урусвати.

Научная организация “Урусвати” (Гималайский институт исследований в Индии) занимает весьма важное место в жизни Музея. Этот институт построен на высоте 6000 футов в долине реки Кулу, в чудесной местности, которая является как бы перекрестком древнеазиатских культур. Сам гималайский воздух здесь как бы насыщен древней мудростью, здесь на каждом шагу встречаются знаки вековой истины в бесчисленных памятниках, священных местах и святилищах, в развалинах городов. Долина Кулу была также местожительством множества подвижников, святых, или Риши. С другой стороны, кроме религиозно-археологических ценностей эта долина открывает громадное поле деятельности для исследований в области естествознания, физики и медицины. Уж сама растительность здесь из-за вулканической почвы изумительно богата, встречаются бесчисленные разнообразные породы и виды растений и деревьев, так например, в одной только окрестности Урусвати насчитано около шестидесяти пород яблонь. Потому недаром народное сознание долину Кулу называет серебряной Юдолью.

Урусвати — “Утренний луч” — означает зарю света науки. “Урусвати” как всеобъемлющий научный институт, созданный для улучшения жизни всего человечества, стремится исследовать и синтезировать все многообразные факторы сущего, применяя новейшие научные методы и открытия. Институт создан с целью дать прочное основание науке будущего. Вот почему этот институт имеет то же значение в области науки, как нью-йоркский Музей в области искусства.

Институт был основан после Среднеазиатской экспедиции Рериха, который осознал, насколько мало исследованы Средняя Азия и Индия и что для того, чтобы проводить исследовательскую работу в нужной мере, необходим систематический и продолжительный труд. “Урусвати” представляет собой как бы постоянную экспедицию, находящуюся в непрерывном контакте с исследуемыми объектами и местностями. Научный труд в институте разделяется на несколько секций, и каждой отраслью заведуют опытные специалисты — ученые различных наций.

Ботаническо-биологическое отделение в течение первых четырех лет совершило уже целый ряд экспедиций в глубь страны, собрало многочисленные коллекции, часть которых послана многим заграничным университетам, музеям, ботаническим садам и учреждениям. Археологическо-этнографическое отделение под руководством сына Н. К. Рериха Юрия собрало много материала в своей отрасли. Ю. Рерих издал также свой капитальный, весьма ценный труд “Пути Азии”, где собраны в стройную систему научные результаты вышеупомянутой экспедиции. Будучи превосходным знатоком восточных языков, Юрий Рерих составил грамматику и словарь лахульского наречия, перевел некоторые тибетские медицинские книги и пр. “Урусвати” издает свой ежегодник, где сотрудничают многие известные ученые. Почетными членами или сотрудниками научного отдела института значатся выдающиеся ученые самых различных стран. Многие университеты и культурно-просветительные учреждения сотрудничают с Гималайским институтом как лекциями, так и печатными трудами. Члены-корреспонденты института находятся во всех частях света.

В последнее время сильно развилось и медицинское отделение института, исследуются и разводятся местные целебные травы, собираются и анализируются достижения тибетской и древнекитайской медицины и фармакологии. Недавно открылась биохимическая лаборатория с отделом борьбы против рака. Известно, что тибетская медицина уже с давних пор удачно применяет средства против рака и туберкулеза: все подобные средства в институте исследуются самым тщательным образом.

Далее следует упомянуть богатую библиотеку и музей института; предстоит также работа по установке электрической станции. Средства на постройку зданий института дал как сам Н. К., так и нью-йоркский Музей, и прочие друзья этого благого начинания. Н. К. верит в Космическую Справедливость и знает, что каждому благому делу, способствующему эволюции человечества, всегда вовремя является и сужденная помощь.

“Урусвати” является также духовным центром и местопребыванием Николая Константиновича и его супруги Елены Ивановны, откуда они руководят и вдохновляют все свои общества и учреждения, своей огненной мыслью и одухотворенным словом созидая и укрепляя то величественное культурное строение, которое, с каждым годом все более расширяясь, всеми своими основаниями и сводами врастает в будущую гармонию человечества.

1935.





Юргис Балтрушайтис


ВНУТРЕННИЕ ПРИМЕТЫ ТВОРЧЕСТВА РЕРИХА


Двойной мерой должно измеряться значение всякого творчества: во-первых по степени совершенства и полноты его выражения средствами данного искусства и, во-вторых, по тому духовному смыслу, какой оно представляет как последовательность внутренних событий в душе художника. Естественность такого порядка вытекает из двойственной природы искусства и соответствует двум его слагаемым — плоти и духу, оболочке и содержанию, без строгого соподчинения и равновесия которых самый состав творческого деяния оказывается всегда и поневоле неполным.

В самом деле, удовлетворяя лишь внешним требованиям мастерства, художественное произведение остается прекрасным, но пустым призраком, чарующей, но праздною игрой, и только основываясь на образах большой человеческой ценности, на коренных загадках и решениях нашей мысли и нашей воли, оно становится внутренне необходимым, величавым и цельным и является живою и деятельной до всемогущества силой, ибо служит первой и последней заботе искусства — постижению тайны человека.

Осуществляясь в двух указанных планах, искусство и в своем развитии идет как бы двумя путями, взаимоотношение которых может оказаться в состоянии резкой несогласованности, так как форма вообще тяготеет к постоянству и неподвижности, а жизни духа, образы которой должно выражать творчество, вечно предстоит жребий перемены и движения.

Но каково бы ни было различие основных свойств искусства, оно упорно и стихийно стремится к единству своего выражения и своего содержания, ибо лишь при условии их полного совпадения художественный замысел может быть воплощен со всей необходимой стройностью, чтобы, преодолевая кажущийся хаос вещей, стать чудодейственным источником освобождения и радости нашего возврата в стройное единство мира.

Хотя в исторической перспективе искусства можно отметить целые периоды такого творческого единства, все же о нем приходится говорить лишь как о весьма редком явлении, настолько редком, что сплошь да рядом его не оказывается даже в произведениях очень больших художников.

Изумительным примером этой художественной цельности в русской живописи последней четверти века служит творчество Врубеля, Серова и Сомова. На ней же основана и вся значительность произведений Рериха.


* * *

Начало художественной деятельности Рериха совпало как раз с тем временем, когда человеческая душа мало-помалу была охвачена глубоким брожением, знаменовавшим иное восприятие мира и его новое сознание, которое, в свою очередь, должно было постепенно переродить как основное чувство жизни, так и внутренний опыт людей.

Это брожение прежде всего и особенно резко коснулось всей области творчества, требуя от него новой полноты и новых средств выражения и настолько меняя его внутренние задачи, что само понятие искусства, как оно вытекало из данных предыдущего опыта, пришлось признать в значительной мере устарелым и ложным. Необходимое равновесие между духом творчества и его оболочкой еще раз оказалось резко нарушенным и требовало скорейшего восстановления. Но как ни живо было у нового поколения художников молодое чувство своей творческой правды, их видения еще далеко не всегда отличались достаточной ясностью, чтобы четко облечься в искомые формы, и лишь немногим из них, у кого, как у Рериха, оказался волшебный дар внутренней цельности, посчастливилось сразу найти себя и сразу же безошибочно ощутить подлинное тяготение искусства в общей духовной смуте времени. А эта смута в плоскости творчества часто осложнялась тем обстоятельством, что в новую, еще не вполне установленную эстетику вторгалась новая, еще не утвержденная мораль, и явления чисто нравственного порядка сплошь да рядом принимались за образцы красоты художественной.

В то время как большинство представителей новой творческой воли заботились прежде всего о том, чтобы их искусство было как можно менее схоже с прежним, и по необходимости обращали все свое внимание на внешнюю сторону своих произведений, Рерих с самого начала своей деятельности стремился к раскрытию и утверждению своих замыслов в плане внутреннем.

И в этом только лишний раз сказалась вся самобытность его тонкого чутья и наития. Несомненный новатор по существу и духу, он, по-видимому, рано проникся той простой истиной, что всякая новизна в творчестве внутренне необходима, жизненна и плодотворна лишь постольку, поскольку она осуществляется по голосу преображенной души, а не по прихоти художника. Не оттого ли в своих произведе-ниях Рерих как бы сознательно избегает слишком сложных красочных сочетаний и точно боится всего, что могло бы показаться слишком неожиданным и вычурным? И не потому ли, решая свои живописные задачи, он неизменно заботится о том, чтобы его творческие образцы зацвели своими красками столь же естественно, как цветет растение по смыслу своей природы, равно как от каждого своего замысла он прежде всего требует, чтобы он возникал и раскрывался не отрываясь от вековечных корней искусства?

Этим восхождением к первооснове творчества, возвратом к его таинственным корням решалась вся очередная задача искусства, и снова возвращалась ему утраченная полнота и свобода — обстоятельство, сообщающее произведениям Рериха первенствующий духовный смысл и вес. Ведь главная внутренняя причина столь острого кризиса всего человеческого творчества в конце XIX века заключалась именно в том, что художники слова, кисти, звука и резца, за крайне редкими исключениями, слишком умалили значение творческого чуда, чрезмерно, в ущерб свободе наития, предаваясь изображению будничной пестроты вещей, их повсе-дневного дробления и упорно стремясь к неосуществимому воспроизведению всего горячего дыхания жизни, тогда как сущность искусства — торжественность постигающего созерцания, утверждение общего в дробном, совлечение с вечного лика жизни ее преходящих покровов, углубление бытия и творчества его. Живую правду такого взгляда на долг и назначение художника принес Рерих в русскую живопись в ту пору, когда ей предстояла вся неизвестность дальнейшего пути, и он оказался при этом одним из первых вождей нового творческого сознания. И чуть ли не со школьной скамьи, с упорной внутренней последовательностью, он стал осуществлять свою неоспоримую правду в четких и убедительных произведениях, часто достигая в них мастерства, доступного лишь подлинно сильным.

Раз такова сущность нашего творчества, то и предмет искусства составляет не то, что осязательно существует и творится вокруг нас, не так называемая непосредственная действительность мира, а наша мысль о мире, и художник лишь потому становится художником, поскольку он отрешается и пробуждается от этой действительности. Поэтому на место явлений и событий жизни, о воспроизведении которых в наиболее подлинном виде так слепо хлопотали художники предыдущего поколения, Рерих поставил видение жизни, сказание, миф. Такое содержание искусства, строго соответствуя его истинному духу, не только расширяет область творчества, но и освобождает все его возможности. Ведь доступная нашему непосредственному ощущению явь жизни слишком тесна для искусства уже потому, что наше восприятие мира ограничено во времени и пространстве, мы слышим и видим лишь на ничтожное расстояние, и вся подлежащая нашему прикосновению действительность, в своих отдельных звеньях, длится малый срок, неудержимо превращаясь в быль и сон, и только то, что мы мыслим о жизни, только образ мира в нашей душе не узнает ни уз, ни меры и открывает нашему искусству всю беспредельную, как вселенная, область воспоминаний, надежды, мудрой мечты и предчувствия.

Если областью видения, зрелищем мира, претворенного и оправданного в духе, исчерпывается все содержание и значение замыслов Рериха, поскольку он верен себе, то сущностью видения предопределяются и внешняя сторона его творчества, все живописные и структурные особенности его картин.

Отличительной приметой всей живописи Рериха является ее общий оттенок, своеобразный, ей одной свойственный колорит. Этому художнику-тайновидцу все безмерное в своей земной пестроте зрелище жизни открывается как бы в озарении неизреченного неземного света. Осеняя творческие обряды Рериха, и скорее изнутри, чем извне, это магическое зарево облекает их в какую-то волнующую, неуловимую дымку и тем сообщает им сказочный и призрачный характер, причем эта призрачность определенно явлена даже в наиболее ярких красках и в самых четких очертаниях. Благодаря своему общему колориту все, что изображает Рерих, почти без исключения, кажется происходящим на каком-то огромном расстоянии, отодвинутым в те дали, где все предметы уже утратили свои внешние признаки, чтобы тем определеннее раскрыться лишь в образе своей внутренней сущности. Отсюда — весь необычный простор его произведений, само построение которых в большинстве случаев разрешается в бесконечность.

Знаменательно, что свои отдельные краски Рерих черпает то из красочных глубин вечернего или предрассветного неба, то из таинственной области северного полуночного солнца — словом, отовсюду, где разлито волшебное, величавое и безмолвное пылание Тайны, ибо этого требует как его основное чувство мира, так и вся созерцательная природа его творчества. Вполне естественно, что краски Рериха должны отличаться известным однообразием и некоторой бледностью, ибо излишняя пестрота их, как явление внешнее, только нарушала бы торжественность этого созерцательного искусства и умалила бы духовный смысл его образов. В тех же немногих случаях, где ему нужна более сложная и более яркая игра красок, она намеренно или, вернее, по строгому наитию подчинена мастерски означенной живописной симметрии, определенному широкому ритму, благодаря которому необходимый покой видения остается ненарушенным. Впрочем, о самом красочном однообразии рериховской живописи можно говорить лишь весьма относительно, так как она сугубо искупается тонкостью основных тонов и большой изысканностью их внутреннего напряжения. А в них-то главным образом и заключается вся самобытная сила и художественная тайна произведений Рериха.

В полном соответствии с красками рериховских картин находятся их линии. И здесь, как там, определяющим началом служит внутренняя основа видения, не допускающая ни слишком резких изломов, ни слишком мелких подробностей и стремящаяся, вообще и в частности, к торжественному безмолвию и покою иконописи. Избегая излишней простоты и вычурности красок, Рерих еще в большей степени избегает суетливости движения. Поэтому его образы, по меньшей мере те, где он наиболее верен себе, встают перед зрителем во всей стройной простоте своего начертания, как вздымается дерево, с которого опала вся листва. Эта торжественная стройность рериховских линий внутренней связью напоминает ритмический строй былинного повествования — обстоятельство, на новой грани возвращающее нас в область вещего призрака и мифа, к тому же безмолвному порогу созерцания, куда нас ведут и краски Рериха. Знаменательно, что основные линии, выражающие величавость этого внутреннего ритма, неизменно тяготеют к восхождению или, что равносильно, к своему разрешению вдаль, в простор. Вот почему в общем плане своих замыслов Рерих по возможности избегает обособленного пространства и замкнутых плоскостей, а в тех случаях, где по внутреннему смыслу образа ему нужны замкнутые грани, он либо противопоставляет им тут же раскрытый простор, либо еще и еще раз повторяет их в дальнейшей перспективе своего произведения и тем только усиливает океаническое дыхание бесконечности, в котором заключается высшее достижение его творчества. Этому чувству бесконечности, ставшему руководящим началом и основною художественной заповедью Рериха, так изумительно и так деятельно сопутствует его глубокое чувство приятия оправданного мира. Оттого-то все линии в его произведениях как бы повторяют благоговейное движение руки, благословляющей мир, а все его пространство размечено как торжественные ступени к еще незримому, но обетованному храму, где будет завершение всякому шествию и всякому пути.

Линии Рериха, общий колорит его произведений и отдельные краски так загадочно дополняют и усиливают друг друга, что их сочетание, строго говоря, следовало бы рассматривать как единую стихию. Такое совпадение столь различных граней возможно лишь потому, что у Рериха внешняя ткань каждого творческого образа полностью вытекает из его духа и сущности. Не достигается ли здесь одно из высших приближений искусства, которое в своем развитии все определеннее требует, чтобы выражение творчества магически развивалось из его видений, как стебель, листва и цвет последовательно возникают из цельности зерна? И при этом следует только помнить, что все творческое единство этой живописи не создано счастливым наитием художника, а созрело в глубине его внутреннего опыта и является не прекрасной игрой его прихоти, а глубокой внутренней необходимостью.

Что же касается самого содержания произведений Рериха, то, являясь художником скорее лирического и эпического круга, чем трагического, он уже по природе своего дарования должен был изображать не столько действие, сколько чувство, душевное состояние, душевное движение. И с другой стороны, в эту же область внутренней жизни и созерцания повелительным образом приводила его и сама, утверждаемая им, сущность искусства как мысли о мире. Поэтому события и явления жизни, красочной записью и начертанием которых часто исчерпывается вся задача живописца, занимают его лишь постольку, поскольку в них воплощено вековечное пылание нашей души и нашей воли и поскольку в них явлен непреходящий образ бытия. При таком своем составе живопись Рериха есть искусство Символа. Сюда же она должна быть отнесена и по своему методу. Конкретное содержание подобного творчества, при всей четкости своих образов, часто не может быть рассказано словами. Живопись Рериха нужно видеть. В этом отношении у нее много общего с музыкой, которую нужно слышать. И не этой ли общностью рериховских красок и линий с духом музыки объясняется то обстоятельство, что эти краски и эти линии приводят зрителя в смутное ритмическое состояние, в котором ему чудятся органные хоралы, пение торжественных труб, пасхальные псалмы?

Но каково бы ни было внешнее содержание картин Рериха и как бы определенны ни были названия, которыми он обозначает свои произведения, им всегда присуща некая внутренняя тайна. И весьма характерно, что каждый определенный замысел его имеет в виду не истолкование и раскрытие этой тайны, а лишь ее безмолвное зрелище, чтобы тем целостнее представить ее нашему непосредственному восприятию. Здесь еще раз обнаруживается особенняя чуткость Рериха как художника. Ведь искусство, поскольку оно стремится к подлинному творчеству, единственной целью должно иметь тайну человека и мира. Но постигнуть эту тайну может лишь тот, кому дано приобщиться к ней. А приобщиться чуду жизни значит целостно принять его в душу свою. Вот почему Рерих не хочет в своей живописи быть посредником между душой зрителя и сокровенной сущностью вещей, а неизменно силится поставить их лицом к лицу. Ибо наше искусство вообще, по крайней мере высшее, освобождающее искусство, не должно стремиться к изображению явлений и событий жизни, даже обобщенных и очищенных созерцанием, но должно само силиться стать явлением и событием, живым деянием и трепетом. И оно должно быть не завершением внутреннего действия, а лишь его началом и поводом к нему. Оттого-то каждый образ Рериха, по внутреннему смыслу своему и способу своего выражения, воспринимается как некий творческий знак. Но ведь все подлинное искусство, и не только живопись, но и слово, даже сама музыка, есть только волшебный знак, по которому наша душа, пробуждаясь от своей частной яви, должна хотя бы на миг приобщиться к бытию всемирному и тайне вселенской, чтобы в нас могло совершиться чудо освобожденья.

Необходимо помнить, что, из какой бы области Рерих ни заимствовал свои живописные темы, творческое значение их равноценно, и при всем внешнем разнообразии своих замыслов в каждом отдельном случае он только лишний раз, только по-новому, подтверждал внутреннее единство своей живописи. Иначе говоря, для действительной оценки творчества Рериха внешнее содержание его картин, собственно, безразлично. И отмечать архаичность, или экзотику, или иные частности некоторых его замыслов, как это принято делать иногда, значит подчеркивать несущественное. Тем более что как раз здесь, в своих архаических и экзотических темах, он, пожалуй, не вполне верен основному тяготению своей живописи и, стало быть, своему творческому долгу — не вполне верен себе в том, конечно, случае, если в подобных произведениях он искал внешнего правдоподобия, т. е. известной связи с действительностью, хотя бы по контрасту.

Ибо внутренний опыт Рериха как художника, и сама сущность его дарования таковы, что его творческий долг велит его искусству служить одному лишь видению жизни, безотносительному и беспримерному и там, где человеческая душа познает себя в воспоминании, и там, где она прислушивается к дыханию часа текущего, и там, где она предчувствует себя. И служа этому основному тяготению своего искусства, Рерих настолько строг к себе, что, будучи художником тонких красок, он часто и, может быть, слишком намеренно, отрекается от себя и явно борется с обольщением и соблазном внешней красочной игры, когда она не может быть оправдана внутренней необходимостью творческого образа. Ибо путь Рериха, по всем внутренним приметам его живописи, проходит не пестрым замкнутым лугом с его радужной явью и забвением, но, как путь всякого познающего искусство, ведет к открытым горным перевалам, в суровый простор бессонной, чутко настороженной мысли о вечном и молитвенного состояния перед таинственным чудом мира.

Значение Рериха отнюдь не исчерпывается большими достижениями его живописи. Тот же внутренний опыт, на котором основаны самобытная красота и значительность его произведений, неразрывными узами связал его творческую деятельность с общим духовным строительством нашего времени. В области своих линий и красок он был упорно озабочен решением тех же важных задач, которые стояли на очереди и в литературе, и в музыке, и во всем современном искусстве. А так как само это искусство было лишь живым отражением и наиболее деятельной частью глубокого пылания, охватившего всю современную душу в ее борьбе за новое сознание мира и новую волю, то, утверждая свои обряды, Рерих участвовал и в создании всего строя нашей внутренней жизни, в его утверждении по новому смыслу и духу. И если в этом возрождении полноты жизни достигнуты какие-нибудь прочные ступени, как глубина и свобода дальнейших возможностей, как сила чувства и ясность разумения, и если в этой жизни установлены новые духовные права и новый внутренний долг человека, то известная доля в этом общем достижении, несомненно, принадлежат и Рериху. В частных же гранях живописи, трудясь над ее новыми задачами в числе очень немногих, он взял на себя самую трудную часть: раскрытие внутренней стихии искусства красок, как она должна утверждаться на новом духовном уровне.

Возможно ошибочное предположение, что живопись Рериха слишком созерцательна и, стало быть, слишком оторвана от жизни. Но она созерцательна лишь в той мере, в какой созерцание представляет очередную и основную необходимость человеческого творчества. А раз так, то она возникла из сокровенных глубин самой жизни, тесно связана с ней, как крепкий побег от ее вечно молодой воли, и своим творческим влиянием возвращается в эту волю как ее освобождающая сила. Подчеркнув эту коренную связь живописи Рериха с очередным тяготением жизни, остается только прибавить, что вне этого участия в духовном подвиге времени у художника нет лучшего венца.

1916.





Георгий Гребенщиков


ГОНЕЦ ДОСТИГАЮЩИЙ


Вот человек, дни и годы жизни которого мне представляются как отборный жемчуг. Потому и хочется говорить о нем не просто как о художнике, не просто как о счастливейшем из наших русских современников, но как о мудреце, жизнь, труд и достижения которого волнуют и зовут к подвигу во имя той же красоты, которой он подвижнически служит.

Кто-то мне еще недавно сказал:

— Но ведь Рерих мистик?..

Какое пыльное, паучье слово… Никогда я не чувствовал такой невыразительности, такой омертвленности слова, как это шелестящее “мистик”. И жаль людей, чьи мысли и слова так мертвят значение сказанного. И тем более хочется сказать о встречах с Рерихом и о его деяниях.

О прошлом творчестве Рериха писалось много, и мне не нужно повторять чужих восторгов. От своих же воздержусь, чтобы не сделать дешевым драгоценное. Тем более что лучше, чем сказал о нем Л. Андреев, едва ли можно сказать. Андреев говорит: “Гениальная фантазия Рериха достигает тех пределов, за которыми она становится уже ясновидением. В его творениях колыбель мудрости и священных слов о Боге и Человеке”. И в заключение Л. Андреев творчество Рериха называет его державой.

Действительно, при всей улыбчивой мягкости, при всей лучистой чистоте деяния и характера этот человек полон несокрушимой, именно державной властности. Но его властность обаятельна. Он не только никогда и никому не скажет резкого слова, но и вообще никому и никогда не навязывает своих мыслей, но мыслям его хочется следовать. Скажу более: около него радостно работать, ему следует повиноваться, за ним радостно пойти, как за подлинным пророком нашего времени.

Как-то недавно в дружеском кругу Н. К. рассказывал о своем учителе Куинджи. Куинджи работал по шестнадцать часов в сутки непрерывно и всем тем ученикам, которые говорили ему о неудаче, повторял: “Неудачу делаете сами. Неудача не может быть!” И мы знаем, как пастушонок Куинджи стал великим мастером.

В вышедшей в Америке книге Нины Селивановой о Рерихе мы читаем о трудах и жизни самого Рериха и, глядя теперь на его полную юношеских соков трудовую жизнь, должны сказать, что у этого ученика Куинджи действительно неудач не может быть.

Немудрено, что после ухода из России без гроша, когда из Лондона в Америку удалось приехать лишь на случайно полученные за одну из лучших картин деньги, Рерих с головокружительной быстротой покорил Америку.

После двадцати восьми выставок по Америке он не почил на лаврах и вместе с американцами-друзьями утвердил два очень значительных культурных начинания: Институт Объединенных Искусств и центр интернационального искусства “Корона Мунди”, которые вскоре после скромного помещения из четырех комнат получили целых три прекрасных дома в лучшей части города на берегу Гудзона.

И как только эти дела окрепли и возможности их начали расти, как многие были поражены известием о многолетнем путешествии Рериха на Восток, что не обошлось без пересудов и всяких фантастических версий со стороны главным образом соотечественников. Многие даже усомнились в дальнейшем положении дел Рериха в Америке. Но забегая вперед, можно сказать, что эти начинания очевидны во времени, ибо они все продолжают развиваться и расти и к ним присоединяются новые дела. Так, уже в отсутствие Н. К. Рериха, 24 марта 1924 года, был открыт музей его имени, в который вошло 315 картин и под который отведено два этажа в одном из домов. А 7 мая было образовано книгоиздательство “Атлас”, начатое в начале года с друзьями из Сибири в Париже (слово “атлас” — сибирское и значит “белый камень”). А сейчас, как слышно, учреждаются некоторые новые дела, еще более расширяя и закрепляя круг прежних предприятий. Неожиданный кратковременный приезд Рериха из Индии сопряжен именно с этими новыми большими делами, о которых подробно говорить пока не время. “Все во времени”,— как сказал мне Н. К.

И вот мы сидим сейчас в помещении “Атласа”, куда Н. К. пришел, чтобы быстро и легко разрешить трудовые вопросы в плане будущих изданий. По стенам висят оригиналы голландской школы XVI и XVII веков, и тут же равноправным членом вошла русская северная деревянная церквушка Верещагина. “Эти гонцы русского искусства широко разлетелись по всему миру”,— говорит Н. К., между прочим показывая на картину и обозревая светлую большую комнату с чудесным видом на Гудзон.

Воспользовавшись перерывом, я попросил Н. К. поделиться со мной его впечатлениями от поездки в Индию специально для читателей “Сегодня”. И вот записываю подлинные выражения Рериха. “В самых неожиданных гаванях,— продолжал Н. К.,— в самых неожиданных шатрах нас догоняет неожиданный и трогающий оклик: “Русский карош! Карош русский!” Лишь бы только найти общий язык, ибо меч завоевателя пора уже сдать в архив-музей. И там, где показывается хотя бы кончик этого меча, там все душевные нити сами собой обрываются, и перед вами опять непроницаемая желтая маска. Уезжал я оптимистом. Вы знаете, что этот оптимизм будущего ничто изменить во мне не может. Возвращаюсь еще более оптимистом, ибо строительные материалы для строения Блага неисчисляемы. А новые пути поистине прекрасны. И если вы качаетесь на тонких бамбуковых мостах над бездной или держите равновесие на остром леднике, то окружающее вас и зовущее вас настолько реально прекрасно, что всякий мост можно перейти. Когда ночью в палатке лама ведет рассказ о всех тех реальностях, которые по сущему недоразумению не поняты на так называемом Западе, то вы чувствуете, что прерывать этот рассказ нельзя, ибо он имеет великое начало и построен для великого Грядущего. Когда вы окружены Берендеями и Снегурочкой, ибо я нашел в жизни все костюмы моих прош-лых постановок, то вы чувствуете, что поистине где-то театр сошел со сцены в жизнь и эта жизнь полна значения. Только сумейте понять язык. Это различие языков внешнего и внутреннего является такой непоправимой гранью. Но если вам посчастливится переступить эту грань, тогда вы не только еще один раз вспомните о том, что я сейчас говорю”.

“И опять еду туда,— заключил Н. К.,— ибо с разных сторон нужно подходить к этой необъятной красоте, и, открывая одни врата, вы чувствуете неизбежную необходимость открыть следующие, хотя бы через все ледники. И как всюду, язык красоты и искусства является сейчас единым мостом единения и понимания”.

Как бы для иллюстрации своих слов Н. К. повел меня в третий этаж музея его имени, где он как раз сам руководил размещением новых, только что прибывших с ним из Индии картин.

Этот этаж будет носить имя супруги художника Елены Рерих, оставшейся в Индии, и состоять из четырех серий: “Его страна”, “Зарождение тайн”, “Сиккимский и Тибетский путь” и “Гималаи”.

Не знаю, сумею ли я передать здесь то молитвенное чувство сына горной страны, лишенного своей родины, но обретшего ее вот именно в этих непередаваемых красотах, занесенных с Гималаев в Нью-Йорк редчайшим и счастливейшим деятелем искусства… Это подлинная сказка-феерия, горная краса, где живет сам Бог, вершины, до которых, кроме лучей солнца, никто не достигал, склоны и ущелья и чудесные пути, по которым ходит только чистота и святость. Это нескончаемая симфония красок, от скрипичной еле слышной ноты в облаке до ошеломляющего оркестрового грома неприступных скал. И как венец всего творения Рериха во всем слышна песня святости, молитвенного благоговения и радости неизъяснимой… Нет, не возьмусь пока описывать эти картины. Приведу лишь их названия по сериям.

В серии “Его страна”: “Помни”, “Гонец Достигающий” (с таким названием художник готовит книгу, и этим же названием я озаглавил мой очерк), “Книга мудрости”, “Указующая путь”, “Жемчуг исканий”, “Ниже недр”, “Превыше гор”, “Жар-цвет”, “Сокровище мира”, “Сожженные тьмы”, “Звезда Матери Мира”, “Белый и Горный”. В серии “Зарождение тайн”: “Матерь Мира”, “Знаки Христа”, “Зарождение тайн”, “Лаотзе”, “Падма Сабгава”, “Цанк-ка-па”.

В сиккимской, тибетской и гималайской сериях картины посвящены впечатлениям от буддийских монастырей, священным субурганам, горам, овеянным легендой, и профилям частей Гималайского хребта.

Смотря лишь на одну из этих картин, проникаешься оцепенением молитвы. Не слова и даже не мысли довлеют над зрителем, но им овладевает именно молчание. В особенно-сти это молчание уносит вас с земли куда-то в синюю беспредельность, через полотно, где в среду созвездия Ориона и Большой Медведицы несется пречистая и излучающая тихий свет неописуемая Матерь Мира.

Кажется, что такая мысль — предел созданий человеческих. Но Рерих полон жажды к новым достижениям, и, когда это письмо вы будете читать, он снова будет уже в пути на Гималаи, и мы снова будем ждать его новых откровений. Ибо поистине, как говорит Рабиндранат Тагор о картинах Рериха: “Правда жизни беспредельна”.

1924.





Владимир Шибаев


ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОЧЕВИДЦА


Впервые я познакомился с Николаем Константиновичем и его семьей в Лондоне в 1919 году. Тогда я еще не знал, что эта встреча изменит весь ход моей жизни!

Н. К.* зашел в издательство на Флийт-стрит, где я работал тогда, спросить, не знают ли там кого-нибудь, кто мог бы срочно перепечатать на русской машинке его новую книгу “Цветы Мории”. Я был рад это сделать, познакомившись при этом с глубоко своеобразными идеями этих стихов, а особенно с циклами “Мальчику” и “Ловцу, входящему в лес”. Я сразу же был привлечен к Рериху как писателю-мыслителю. И потому, конечно, с величайшим удовольствием принял любезное приглашение посетить его выставку в Goupil Gallery в мае 1920 года. Раньше я не видел его картин и только теперь познакомился с Рерихом как мастером живописи. Я сразу же был до такой степени пленен как искусством его красок, так и широтой и глубиной мысли, что решил всем сердцем посвятить себя его работе, и потому радостно принял последовавшее немного позже предложение поехать с ним и его семьей в Индию, куда он по приглашению великого индийского поэта и писателя Рабиндраната Тагора намеревался вскоре выехать. С моим знанием английского языка я должен был присоединиться в качестве секретаря.

Рерих и Индия, искусство и философия Востока! — неужели эти дерзновенные мечты, такие, казалось бы, несбыточные, могли вдруг стать действительностью?!

За выставкой последовало приглашение побывать у Рерихов дома, и я познакомился с Еленой Ивановной и сыновьями Юрием и Святославом. Семья жила в особняке номер 25 по Gueens Gathe Terrace в Кенсингтоне, красивом жилом районе Лондона, возле Британского музея, и ввиду скромности средств я отправился в Кенсингтон пешком. Живо помню, как, придя туда вечером, я был встречен с такой любезностью и радушием, как могут встречать лишь русские и, может быть, индусы. Елена Ивановна по этой первой встрече так навсегда и осталась у меня в памяти светлой, радостной, сияющей; она вышла мне навстречу, протянув обе руки, с улыбкой приветствуя меня. Юрий Николаевич и Святослав Николаевич занимались тогда в колледже Лондонского университета, и у нас быстро сложилась глубокая дружба, сохранившаяся до последних писем Юрия из Москвы и в теперешней переписке со Святославом из Индии. Мало, очень мало таких истинно понимающих, сочувствующих и самоотверженно устремленных людей в мире.

Домой я вернулся только к полуночи. Все время было так занято интересными беседами, что я и не заметил, что мы не ужинали и даже не пили чаю. Очевидно, предполагалось, что мы уже поужинали до восьми, и так было всегда при многих дальнейших визитах. Только потом я понял глубокую мудрость этого — ведь у нас всех таким образом сохранялась сосредоточенность устремлений, которая прервалась и ушла бы при отвлечении на еду… Это, между прочим, характерная черта творчества Рериха — твердо наметив цель и план действия, он не позволял ни себе, ни другим отвлекаться, дабы, как он выражался, не нарушалась “прямизна полета стрелы” и не пострадала “монолитность действия”.

В Англии русским нелегко было получить визу в Индию, но семье Рерихов и мне, как секретарю, визы в конце концов были выданы 28 июня 1920 года. Радость была великая, но, как часто бывает в жизни, человек полагает, а судьба располагает. Так и тут! Николай Константинович получил приглашение директора Чикагского института искусств посетить Америку и устроить выставки в тридцати городах Соединенных Штатов. Это было великое дело огромного значения для распространения истинных основ искусства, и, как мы знаем из событий последующих лет, в продолжение пребывания Н. К. в Америке он учредил там целый ряд художественных и просветительных учреждений. Но это другая знаменательная глава биографии Рериха — в ней я не участвовал и в Америке никогда не был. А пока Н. К. отложил поездку в Индию, и, так как секретарь в Америке ему был не нужен, я временно остался в Европе. Рерихи поехали одни и прибыли в Нью-Йорк 2 октября 1920 года.

Второй раз я встретился с Рерихами в 1923 году, когда в июле они пригласили меня в Швейцарию, в Сан-Мориц, и мне посчастливилось погостить у них в отеле Сувретто Хауз с 27 июля по 6 августа. Это были знаменательные десять дней. Как-то сразу вдруг вернулась вся радость осуществления отсроченной мечты. Я узнал подробности об основанных в Америке учреждениях и о дальнейших планах Н. К.

Хотя об американских учреждениях Н. К. писалось уже очень много, все же невозможно даже в этих кратких воспоминаниях не упомянуть их, ибо те же основные взгляды на искусство и знание лежат в основе всей его дальнейшей жизни — они составляют как бы самую природу Рериха.

В своей книге “Пути Благословения” Рерих сам дает исчерпывающие объяснения:

“Многие спрашивали меня в течение этого года, что за причина основания в Нью-Йорке Института Объединенных Искусств и международного художественного центра Corona Mundi. Конечно, для лиц посвященных основание этих учреждений не случайно. Оба учреждения отвечают нуждам времени. Меня просили дать девизы этих начинаний, и я избрал две цитаты из моих лекций. И твержу, что в дни международных недоразумений и острой борьбы оба учреждения жизненно практичны.

Смысл цитаты для Института Объединенных Искусств, что Красота должна сойти с подмостков сцены и проникнуть во всю жизнь и должна зажечь молодые сердца священным огнем.

Для международного художественного центра было указано, что реальная победительница жизни — Красота. И единственная прочная ценность заключена в произведениях искусств, тогда как денежные знаки превращаются в хлам. Любовь, Красота и Действие!

Сидящие в сереньких норках думают, что эти утверждения слишком идеальны, и сомневаются в практическом применении их среди нашей усложненной жизни. Но эти сомнения происходят от невежества, от забитости стеснением мелкой городской жизни. Но наш путь не с ними, ибо мы уже видели, как легко рушатся домики их серой посредственности. За нами жизнь вне предела наций, за нами опыт и дела”.

Эта работа в Америке была учреждена, и Рерих вновь обращает взор на Восток. Перед моим отъездом из Сан-Морица он снова пригласил меня работать с ним в Индии в недалеком будущем.

И вот через год я получил от него письмо (от 24 августа 1924 года) с приглашением повидать его в Париже и оттуда ехать в Индию. Так состоялась моя третья встреча с Николаем Константиновичем, и вместе с ним мы отплыли из Марселя на японском судне “Катору Мару”.

Плавание по Средиземному, Красному и Аравийскому морям длилось больше двух недель с одной лишь остановкой в Порт-Саиде, откуда мы сначала доехали на машине до Гизы, а затем на традиционных верблюдах к пирамидам. Там была снята интересная фотография верхом на верблюдах на фоне пирамид, посланная фотографом нам вдогонку и полученная в Индии много позже, но где она осталась, к сожалению, за все эти годы мне не удалось выяснить. Далее опять на такси в Суэц, где нас и всех остальных участников этой гизехской экспедиции (большей частью японцев) уже ожидал “Катору Мару”.

Долгое чудесное путешествие по тихим морям наедине с Николаем Константиновичем в отдельной просторной салон-каюте и постоянные беседы с утра до поздней ночи, часто проводимые часами во время круговых прогулок по палубе ради моциона, как нельзя лучше проявили замечательную личность Н. К. и все незаурядные черты его характера и дали мне возможность глубже понять этого трижды премудрого красотворца, которого до того я лишь как-то туманно почитал и величие духовного размаха которого лишь предугадывал. За те недели я как бы прошел курс посвящения в возможности развития человеческого сознания и научился ценить в Н. К. великого учителя и вождя в самом высоком смысле этих понятий.

В представлении Рериха мир богат, радостен и увлекателен, но для полного осознания этого человеку нужны строгая самодисциплина, неуклонное развитие, расширение и утончение сознания, сознательное сбережение творческой энергии и постоянное воздержание от таких недопустимых в обществе качеств, как ложь, лицемерие, присвоение, своекорыстие, пьянство… даже страх он считал недопустимым, как и невежество вообще, ибо оно есть нежелание учиться. Сам Н. К. и Елена Ивановна вели почти суровую жизнь, но никогда не жаловались на лишения, даже не признавали их, и в доме Рерихов никогда не бывало уныния. За все время, почти двадцать лет, я замечал всегда лишь спокойную торжественность во всех их действиях и разговорах и чувство глубокого достоинства по-настоящему выдающихся людей. Это чувство торжественности передавалось от Н. К. собеседнику, будь то скромный человек, ищущий разрешения своих житей-ских и духовных проблем, или известный представитель общественности, и оно возвышало и облагораживало его.

Наконец, на горизонте показалась земля — Цейлон, и мы причалили в Коломбо. Остановились в гостинице “Галле Фас” и посетили все местные достопримечательности: побережье Маунт Лавиния, где тяжело нагруженные плодами пальмы низко сгибались над берегом, обласканным прибоем Индийского океана; паломничали по древним храмам Канди. Цейлон поражает богатством своей растительности. Помню, например, огромное изобилие и разнообразие бананов: есть малюсенькие розово-красные, но столь ароматные, что, когда снимаем их кожуру, по всей комнате распространяется чудный запах, а другие — такие большие, что одному с ним не справиться.

Потом через Талайманар, мост Адама в Данушкоди, вдоль восточного берега Индии на север, в Калькутту. По дороге, конечно, не могли не заглянуть в Адьяр, где наша великая соотечественница Елена Петровна Блаватская, так ложно и жестоко оклеветанная мировыми скудоумами, когда-то давно сидела на той же каменной скамье у впадения реки Адьярки (как она нарекла ее) в Бенгальский залив, где сидели и мы. Н. К. подарил учрежденному ею для исследования великих основ древневосточной философии обществу картину “Вестник”, но боюсь, что они этого так и не поняли и позднее предались идолопоклонению молодому индусу и автократическому правлению председателя.

Через пару дней мы выехали из Мадраса поездом далее на север и достигли шумной и уже тогда перенаселенной старой столицы Индии — Кулькутты. Тут мы повидали братьев Рабиндраната Тагора — Абаниндраната и Гогендраната (сам поэт был в отъезде) в их чудесном отцовском доме, поразительном одновременно своей простотой и художественной красотой — в больших его комнатах было мало предметов, но каждый из них был истинным шедевром искусства. Посетили много других исторических и культурных мест и наконец по спирально-винтовой железной дороге доехали до Дарджилинга, где Елена Ивановна и Юрий Николаевич уже нетерпеливо ожидали Н. К. Жили Рерихи на большой плантаторской даче, называемой Хиллстад, или лучше известной среди местных сиккимцев и тибетцев как Талай Пхо Бранг, то есть место, где живет сам далай-лама, когда посещает Индию. Поэтому еще в 1924 году, когда там жил Рерих, дом часто посещался тибетскими монахами-паломниками, которые выражали свое почитание, простираясь на земле через каждые два шага, пока не обходили весь дом. Нужно было привыкать к тому, что все в Индии и вообще на Востоке делалось иначе, необычно и, по-моему, глубже, осмысленнее и часто более торжественно, красиво и достойно. Тут в Талай Пхо Бранге Рерих диктовал мне целый ряд своих статей, вошедших в его книгу “Пути благословения”, манускрипт которой я потом взял с собой в Ригу, где книга и была напечатана. Ценны, очень ценны были эти дни в Дарджилинге!

Так как Рерихи готовились в дальнее путешествие по Центральной Азии, то я оставался в Дарджилинге недолго. И хотя тогда я не знал, что вскоре по возвращении Рерихов из экспедиции я буду вновь вызван туда, я все же как-то предчувствовал, оставляя Бомбей, что опять увижу Индию, что сердцем я остался там, что мой отъезд в Европу временен и недолог, и потому на душе не было тяжести. Вдали таяли вечерние огни Бомбея, я отплывал на итальянском пароходе через Венецию, откуда по почте было отправлено много рукописей в Америку.

И действительно, опять повторилось чудо: Рижский коммерческий банк уведомил меня по телефону о получении денежного перевода на мое имя, и пришла телеграмма из Дарджилинга от 4 июня 1928 года, вновь вызывающая меня туда. Так что на пароходе “Мултан” я отплыл из Марселя обратно в Бомбей и через всю Индию по железной дороге опять прибыл в Талай Пхо Бранг, в свою, столь знакомую мне комнату, большую веранду с большими (от пола) и светлыми окнами на север и на запад, с прекрасным и незабываемым, воспроизведенным в стольких картинах Н. К. видом Канченджунги и всей цепи высочайших в мире гималайских вершин. Считаю эту последнюю встречу с Рерихами не четвертой, а как бы продолжением предыдущей, ибо вся жизнь с ними в Гималаях была для меня одним периодом жизни.

Рерихи вернулись из Тибета в Сикким минуя Лхасу. Юрий распаковывал свой ценный “Ганджур-Танджур”. Н. К. ежедневно диктовал мне записи статей и письма друзьям и обществам. Это было очень созидательное и плодотворное время.

Но мы недолго оставались в Дарджилинге. Елена Ивановна и Н. К. решили переселиться в менее шумное, чем этот торговый центр, место и выбрали долину истока реки Биас, притока Инда в Пенджабе. Но где найти там подходящее свободное имение? И потому решили по дороге остановиться в Симле и навести справки. Там в Сесиль-отеле Н. К. познакомился с раджой штата Манди, который между прочим помянул в разговоре, что ему и его жене сильно надоело тихое имение в Кулу, где ей очень скучно, ибо оба они предпочитают поездки и жизнь в Париже и Италии, и что он был бы не прочь продать это имение. Зоркий и восприимчивый во всем, Н. К. всегда говорил мне, что жизнь научила его никогда не игнорировать “случайные замечания” и всякие “между прочим” и складывать их в леднике своей памяти, ибо знаки эти часто являются очень ценными. В Кулу, сказал раджа, живут несколько плантаторов, и некий Дональд имеет там несколько домиков. Списавшись с Дональдом, он порекомендовал свой домик — “Манор” в Наггаре, мы всем караваном двинулись дальше, в Патанкот. Туда поездом, а там предстояло нанять несколько машин и грузовиков. Кроме четырех Рерихов были две помощницы Е. И. из Монголии — Людмила и Раиса Богдановы, был и я; помимо нескольких грузовиков с имуществом, картинами и холстами Н. К., была и вся конюшня Юрия Николаевича, за исключением его тибетского конюха Тендаина, отправленного с рысаком Ю. Н. верхом из Дарджилинга. Первая ночевка была в Палампуре, на высоте тысячи метров, и помню, что это было в конце декабря 1928 года, так как мне удалось достать елочку и маленькие свечи.

После следующего переезда ночевали в Манди, где раджа предоставил Н. К. удобную дачу. К вечеру третьего дня, проехав ущелье Ут, мы достигли долины Кулу, называемой долиной “трехсот шестидесяти богов”. Надо помянуть, что ввиду узости горных дорог проезд был лишь в одну сторону каждые два часа на кратких перегонах. Но для особо важных путешественников по приказу раджи давались телефонные или телеграфные инструкции на следующую станцию задержать встречный проезд, что штат Манди устраивал каждый раз, когда Рерихи проезжали через территорию раджи. Итак, к вечеру третьего дня мы достигли местечка Доби, где плантатор Дональд встретил нас и направил в Кетрайн, к мостику через реку Биас, так как “Манор” находился на другой стороне этого шумного горного потока. Мост в то время был старый бревенчатый, и пришлось слезать с лошадей и везти их под уздцы. Итак, Рерихи приехали в Наггар, где на высоте двух тысяч метров им было суждено провести около двадцати лет, вплоть до ухода из жизни Н. К.

Помню как сейчас, как на следующее утро все встали рано и вышли на площадку перед домом, где лежал первый снег. Мороз слегка щипал, но ярко светило солнце, воздух был удивительно чист и прозрачен, каким он бывает лишь на высотах Гималаев. Все чувствовали себя прекрасно, также и Е. И., которой после длительного среднеазиатского похода по Тибету следовало быть очень осторожной с сердцем и которая не могла переносить более низкое атмосферное давление равнин — это и было одной из причин, почему было выбрано это тихое, спокойное горное место. Если стоять на площадке, то внизу справа налево (то есть с севера на юг) протекала река Биас, маленькими точками виднелись домики в Доби, внизу Катрайн, вверх по реке Манали, а еще выше на севере красовался двойной пик вечноснежной горы, образующий как бы букву “М”. Е. И. за отсутствием местного названия так и назвала его горой М. Позднее мы вышли на прогулку по единственной тропинке, протянувшейся с юга на север. Пошли к северу и вдруг увидали большой каменный двухэтажный дом, идеально расположенный на хребте отрога. Подошли к нему, вошли, дом был пуст, сторож-индус показал фруктовый сад и все постройки. Мы удивились, увидев на всей утвари инициалы “Н. R.” — английские инициалы Елены Ивановны — Helena Roerich. Потом оказалось, что это инициалы покойного полковника Генри Ренника, выстроившего этот дом по возвращении из бирманского похода и поселившегося здесь. Дом был солидный, стены полуметровые, каменные. Спросили, чей же он. Оказалось — дом раджи Манди, годами пустой.

Вечером Дональд показал нам прекрасную большую золоченую статую Будды, привезенную из того же похода полковником Осборном, тогда же построившим дом неподалеку. Дональд тут же намекнул, что ему она не нужна, и, конечно, Н. К. сразу же приобрел это прекрасное художественное изображение.

Не буду отвлекаться на длинное описание поездок в Манди и торга с министром финансов. Скажу лишь, что Н. К. приобрел это имение, и еще до завершения купчей, в январе 1929 года, мы все торжественно переселились туда. Е. И. водворила приобретенное изображение на самое почетное место в зале верхнего этажа, где кругом на стенах были развешаны ценнейшие тибетские танки, картины и художественные предметы, привезенные из Центральной Азии.

Архитектурно дом был так прост, что его можно описать несколькими фразами. Представьте себе квадрат со стороной около 15 метров, разделенный вдоль и поперек двумя параллелями, так что средняя полоса почти вдвое шире крайних. Получается как внизу, так и наверху по девять комнат, из которых все угловые маленькие (четыре на четыре метра), средняя самая большая (семь на семь) без окон, а четыре остальные комнаты — четыре на семь метров. Вот и весь план. Вход в дом был с юга через среднюю комнату — это была передняя с лестницей наверх. Налево от передней — угловая комната — рабочий кабинет Юрия, в котором были ценнейшие книги, манускрипты, танки, изваяния, скульптура, ковры и тибетские коврики, на стульях леопардовые шкуры. От передней прямо была большая, но темноватая без окон столовая и от нее налево, то есть на запад,— студия Н. К., а от студии направо — угловая северо-западная комната — кабинет и мой секретариат. Из нее направо, или же через другую дверь из столовой на север, была моя комната-спальня рядом с ванной в угловой комнате. Из столовой направо, то есть на восток, была кладовая, а из нее крытый проход вел в отдельную кухню. В Индии, как правило, для кухни строится отдельное помещение рядом с домом. И наконец последняя угловая комната, из передней направо, была комнатой Людмилы и Раи Богдановых, двух помощниц Елены Ивановны. Рядом с их комнатой была их ванная.

Наверху была как бы святая святых — самое дорогое, заветное и прекрасное место, можно сказать — музей… В центре большой, но бесколонный зал, украшенный многими танками на стенах и с большой золотой статуей Будды на полке над камином. Каминами мы не пользовались, так как комнаты отоплялись керосиновыми печами. По углам стояли стол, диван и кресла, на полу громадный тяжелый персидский ковер, а у большой стоячей лампы (электричества тогда в доме еще не было) хороший американский патефон, но тоже не электрический, а старомодный заводной. В одной из верхних комнат был балкон над большой, поросшей белым клевером площадкой. В гостиной висели все новые и лучшие картины Н. К., тут же были и два больших книжных шкафа со многими, уже тогда редкими русскими изданиями и манускриптами. Тут иногда, но очень редко, принимали особенно именитых гостей, хотя большей частью гостей принимали внизу, в кабинете Юрия, или с чаем в столовой, или же, если им показывались новые картины Н. К., это делалось рядом в студии. Широкая стеклянная дверь вела из гостиной на балкон, немного шаткий, отчего мы всегда боялись выпускать на него слишком много лиц сразу. С балкона открывался чудесный вид на всю долину, и только из угловой комнаты (кабинета Е. И.) вид был еще более прекрасен — на север, на исток реки Биас и вечно белоснежную гору М. Цепь вершин на противоположном берегу Биаса была тоже порядка шести тысяч метров и потому тоже в вечном снегу. И завершая круг комнат наверху, направо от зала, то есть на восток, была большая спальня Юрия и Святослава, а крайняя угловая — их ванная. Кстати, вода, конечно, была не проточная, а привозилась на муле из лесного родника.

Но вернемся в большую залу. Тут Н. К. и Е. И., а часто и Юрий со Святославом (когда они не были в отъезде в Америку или в экспедиции) проводили после ужина каждый вечер, в тишине слушая музыку и беседуя. Е. И. или Н. К. выбирали программу, а я заводил патефон и ставил пластинки, примерно три-четыре за вечер, то есть около восьми музыкальных номеров. Репертуар был не очень большой, но прекрасный и разнообразный. Часы, проведенные здесь в течение десяти лет (1929—1939) в тишине и полумраке, были для меня какими-то возвышающими и нарастающе сказочными, когда что-то созидалось и творилось в сознании. Я трепетно ожидал эти часы каждый вечер. Интересно будет вспомнить, какие именно симфонии и оперы Рерихи любили. Может быть, чаще всего играли тетралогию Вагнера “Кольцо Нибелунга”, “Мейстерзингеров”, “Лоэнгрина”, “Тангейзера”, “Парсифаля”, хотя Скрябина (“Поэму экстаза” и “Прометея”) играли не менее часто. Часто заводили “Жар-птицу”, “Весну священную” и “Петрушку” Стравинского, но и “Шехерезада”, “Садко” (песни Индийского и Варяжского гостей), и “Золотой петушок” Римского-Корсакова, равно как “Любовь к трем апельсинам” Прокофьева, ставились вновь и вновь. Григ (“Пер Гюнт”), Равель (“Болеро”), Дебюсси (“Послеполуденный отдых фавна”), Сезар Франк (симфония) и Сибелиус тоже были излюбленными пластинками Е. И., как и “Неоконченная симфония” Шуберта. Другими незабываемыми номерами нашего репертуара были “Борис Годунов” (“Смерть Бориса” и “Достиг я высшей власти”) и “Ночь на Лысой горе” Мусоргского, близкого родственника Е. И. Из Баха помнится лишь “Бранденбургский концерт”, а из Листа почти все венгерские рапсодии. Были прелюдии и концерты Рахманинова, “Славянский марш” Бородина и очень популярная серия — симфонии Бетховена (“Патетическая”, “Героическая” и др.). Выбор немалый, но надо помнить, что играли мы их попеременно каждый вечер без пропуска в течение многих лет. Помнится также, что раз, когда все были в отъезде, я делал эти концерты для одной Елены Ивановны.

Вот примерный фон, на котором жили и работали Рерихи в Гималаях. Каждое утро Н. К. приходил, после завтрака наверху, вниз в свою мастерскую или в прилегающий к ней маленький кабинет, служивший и мне канцелярией. Я ждал там, зная, что у него наготове не только новая статья, но и обычно ряд писем. Статьи он диктовал прямо на машинку, я повторял фразы, а он иногда поправлял или добавлял и продолжал диктовать. Эта система так наладилась, что статьи и письма были сразу готовы к подписи и рассылке и оставались копии. Даже в случае перевода на английский язык он диктовал по-русски. Я переводил, громко произнося слова, а он изредка переделывал некоторые выражения по-своему, и, как правило, все было готово без черновика. Н. К. очень-очень редко что-либо менял в тексте, так как мыслил необыкновенно ясно и отчетливо, как шахматный игрок,— на много ходов вперед. Радостно было работать с ним. Метод его работы и мышления был так интересен, что легко мог бы послужить темой специальной психологической статьи. Может быть, как с художественной, так и с литературной стороны жизнь в Гималаях стала самым насыщенным периодом его творчества. Тут в тиши могучих вершин, далеко от шума городов и телефонов он мог всецело сосредоточиться на своих задачах и целях. И он работал в высшей степени усердно и планомерно. Таким образом, утро за утром накопилось много статей, и по книге или две в год выросли такие замечательные философско-публицистические труды, как “Пути Благословения”, “Сердце Азии”, “Держава Света”, “Твердыня Пламенная”, “Священный дозор”, “Врата в Будущее” и “Нерушимое”. У Н. К. в то время был очень широкий круг читателей как в Европе, так и в Америке. На его статьи быстро образовался большой спрос в ведущих изданиях индийской прессы. Популярные индийские журналы постоянно просили Н. К. дать им статьи, и потому очень часто русские статьи сразу же или на следующий день переводились на английский язык. У Н. К. к тому времени от частого чтения английской и американской литературы и прессы выработался целый ряд излюбленных английских выражений, которые он тут же применял в переводах. И было все это так быстро и так просто, как бы само собой, как только умел это Н. К; так же прост, умен и мудр был сам смысл сотворенного.

В силу обстоятельств иногда случалось, что английские издания его книг опережали русские оригиналы. Нужно добавить, что в Индии статьи печатались очень быстро и часто редакция присылала несколько десятков оттисков, которые мы, в свою очередь, рассылали друзьям.

В своем устремлении Н. К. был удивительно постоянен и монолитен. Тогда как столь многие совершенно не понимают ценности времени, Н. К. умел трудиться не отступая, не отвлекаясь, непрерывно устремляясь прямо к цели и не уставая, не ослабляя напряжения, пока не достигал задуманного. На Востоке есть чудесная притча: “Отдыхает ли Архат?” Архатом именуется развитая человеческая душа, достигшая такого совершенства, что больше не нуждается в воплощениях на земле. И ответ: “Истинный отдых Архата есть мысль о прекрасном!” Таким Архатом я видел и Николая Константиновича в течение тех многих лет, когда он работал, созидал и творил в Гималаях. В своем устремленном напряжении он не требовал ничего для себя лично, довольствовался минимумом удобств и никогда не жаловался даже в самые трудные периоды, ибо он полностью вместил в своем сознании, что препятствия и затруднения для него являются лучшими и ближайшими ступенями к восхождению. Работая, он одновременно был полон самых искренних забот о здоровье и благополучии Елены Ивановны. И мне, как свидетелю их счастливой семейной жизни, часто казалось непостижимым, как он совмещал все, что творил и строил, единовременно.

И никогда за все время я не видел Рерихов в роскоши. Н. К. считал, что роскошь несоизмерима ни с красотой, ни со знанием; более того, что она — колыбель всякой пошлости, что она разрушает и разлагает истинный ритм жизни, что она всегда была признаком упадка духа и что лишь человеческий эгоизм может считать ее заслуженным изобилием. Даже само понятие собственности в жизни Рериха было скорее использованием средств и предметов на положительное, творческое, созидательное, общечеловечески полезное дело, а не трата их на себя или напрасно — Н. К. никогда не разбрасывал даже мелочь. Я знаю также, как в высшей степени щедр был Н. К. во всех областях и на всех уровнях жизни. Он был одним из тех редких людей, которые находят радость в даянии, а не в получении.

Другое замечательное качество Рериха — он не знал страха, ничего не боялся, не пугался даже самых зловещих и чудовищных явлений жизни. Он считал, что всякий страх в корне основан на невежестве, и потому всегда повторял: “Нужно знать, знать, знать!”

Еще одна очень характерная черта Рериха — никогда я не видел его праздным, бездействующим. Отдыхом для него была перемена занятий. В его жизни все выражалось в постоянном действии. Улучшением качества измерялся успех действия. Ни одно дело не было для него столь незначительным, чтобы им можно было пренебречь. То же соизмеримо максимальное усилие применялось им как в великом, так и в малом. Все выявлялось в правильном действии. Все вопросы и проблемы Рерихи решали всегда тихо, достойно, я бы сказал, как-то научно по целесообразности и соизмеримости. Правильное решение могло быть только одно, и именно его они и принимали. Много указаний такого рода мы видим в статьях Рериха. Например, в статье “Действие” из книги “Пути Благословения”: “Однажды Великий Акбар провел черту и спросил своего мудреца Бирбала, чтобы тот сократил ее не урезывая и не касаясь концов ее. Бирбал параллельно провел более длинную линию и тем самым линия Акбара была умалена. Мудрость заключается в проведении более длинной линии”.

Я привел эту цитату потому, что нахожу ее типичной именно для самого Рериха — во всех сложных и затрудненных обстоятельствах он находил выход и решал быстро, неожиданно эффектно и мудро, проводя более длинную линию. Рерих также придавал большое значение тому, чтобы каждое действие шло искренне, как он выражался, “от чистого сердца”. И таким образом, я видел в нем не только величайшего художника, не только писателя, философа, археолога, блестящего организатора культурных и просветительных учреждений, но и подвижника, постигшего и олицетворившего синтез всех этих многогранных достижений. Рерих придавал громадное значение слову “подвиг”. Это видно не только на многочисленных его картинах, посвященных этой духовной основе человечества, но, можно сказать, что в большинстве своих статей он воспевает героев и подвижников во всех сферах жизни. Так и в своей собственной жизни он совершенно отошел от самости, самовосхваления, самомнения, самоуспокоения — наоборот, самоотверженность и самопожертвование были выдающимися чертами его характера.

Рерих верил в основу древневосточных философских систем, причем всегда подчеркивал необходимость строго научного подхода ко всем областям знания. Хотя многие считали его мистиком из-за его интереса и любви ко всему не-обычному, он ничего не брал на веру, если это противоречило истине, не было научно обосновано или было неподтверждаемо. К примеру, если философия Востока настаивала на силе мысли, которую можно развить до такой степени, что она сможет даже двигать предметы, то он настаивал на подробном научном исследовании, прежде чем принять это, поступал так всегда. В Гималаях мы видели многое из того, что на Западе кажется необычным зачастую просто потому, что в Европе этим не занимались и потому ничего не достигли в этих областях. Рерих считал, что “не следует умалять того, чего не ведаешь”.

О той громадной роли, которую играла Елена Ивановна в жизни, делах и достижениях Николая Константиновича, следовало бы написать отдельную монографию, и я уверен, что ко времени она будет написана. Во всех отношениях она была “Ведущей”, как Н. К. это изобразил на нескольких своих полотнах. Как часто работая в своей комнате, видел я Н. К. пишущим новую картину в своей мастерской; видел, как он отходил на пару шагов, стоял, что-то обдумывал, а затем шел наверх позвать Е. И. посмотреть новое произведение и посоветоваться с ней. Н. К. высоко ценил и принимал малейшие ее советы. Нигде и никогда ни раньше, ни потом я не знал такой согласованности труда и устремлений. Е. И. всегда работала в своем кабинете наверху. Там она писала письма в Европу и Америку (часть которых была издана в двух томах в Риге), переводила с английского на русский два больших тома “Тайной Доктрины” Блаватской и “Чашу Востока (Письма Махатмы)”, писала книги о Будде и Сергии Радонежском, составляла тома Агни Йоги и, может быть, главное — вела пространный дневник, которому еще надлежит быть опубликованным.

О научной работе Юрия Николаевича Рериха по восточному языковедению, особенно по монголоведению, синетологии, тибетологии и досанскритской индийской философии также, несомненно, будет написана особая монография. Я могу лишь помянуть здесь, что в то время он был директором Гималайского исследовательского института “Урусвати” в Наггаре и редактором его журнала. В то время, когда Н. К. диктовал свои статьи или писал картины в мастерской, а Елена Ивановна работала у себя, Юрий Николаевич в своем кабинете-музее работал с тибетским ламой Лобзанг Менгир Дордже и другими, собирая и описывая материал по тибетским горным лечебным травам, и составлял свой большой тибетский словарь.

И конечно, не могу не помянуть художественные работы Святослава Николаевича в студии наверху, когда он наезжал в Кулу. Это случалось не часто, так как он работал главным образом в Нью-Йорке, выставлял картины в Италии, посещал Париж… Его слава портретиста и пейзажиста тоже широко облетела мир, и о нем писались, как и ныне пишутся художественные монографии.

Помянув выше институт “Урусвати” в Кулу, в котором я и работал секретарем, надо добавить, что Н. К. подарил институту большую часть своего имения, включая здание для администрации и медицинско-ботанического музея. Была также выстроена большая биохимическая лаборатория, главным образом для исследования высотных гималайских растений, но Вторая мировая война помешала дальнейшему развитию этого полезного начинания.

Об искусстве Н. К. так много написано в русских и зарубежных монографиях, биографиях и альбомах, а также и во множестве статей, что их не превзойдешь. Огненно благозвучны и живописны русские биографии В. П. Князевой, точны и правдивы собранные П. Ф. Беликовым материалы о художественном и литературном творчестве Рериха, как и его прекрасные статьи о нем,— что же можно еще добавить к ним?..

Последние два десятилетия своей жизни Н. К. [Рерих] так и провел в Гималаях. Высшие достижения человека на земле характеризуются древней мудростью этих горных вершин, которые он так любил, следующими качествами:

“Архат (достигший совершенства) парит в степени высшего познания, Архат проявляет сердечное устремление, Архат умеет разбираться в великом и малом, Архат бережет основную энергию, Архат проявляет постоянное желание блага и Архат мужествен и терпелив. Нелепо понимать сущность Архата, как нечто неземное: он формируется на земле как водитель сердец, сознание Архата видит все, казалось бы, невозможные условия, но сердце его понимает, как преобразовать эти преграды”.

Близко зная Н. К., я могу свидетельствовать, что жизнь его была согласована с эволюцией всего сущего. Он был именно Архатом.





Н. В. Кардашевский

[Н. К. Рерих]


(Из письма А. В. Руманову)


... Думается, что из всех выдащихся людей Н. К. Рерих один из замечательнейших. Если современность недостаточно оценила его, то история поставит Рериха на пьедестал, может быть, в качестве самого великого из выдающихся деятелей XX века.

Великий художник с мировым именем, мыслитель, глубочайший философ, тонкий политик и мощный организатор — таковым представляется Н. К. Рерих. В нем сочеталась мудрость Востока и культура Запада.

Учитель человечества, он не уступает гению Толстого. Под мастерским пером его создались многочисленные тома его трудов, долженствующие стать настольными для каждого образованного человека. Пакт Рериха есть апофеоз мысли гуманиста и великого борца за искусство. Это руководство для глав государств и их полководцев.

Н. К. [Рерих] — личность неповторимая. В частной жизни Рерих поражает своей необычайной скромностью, удивительной простотой и замечательной отзывчивостью. Он весь проникнут любовью к человечеству. Каждое его слово поражает точностью и обдуманностью.

Сколько удивительных учреждений создано Н. К. [Рерихом], и немного примеров, чтобы при жизни еще имя великого человека было бы закреплено музеем его произведений. Как путешественника имя Н. К. Рериха возможно сочетать с именем Марко Поло. Думается, что наступит время, когда открытия Н[иколая] К[онстантиновича] в Трансгималаях будут носить его имя.

Эпопея похода Н. К. Рериха через Тибет величественна. В ней он показал себя путешественником громадного опыта, и лишь благодаря его крупным дипломатическим дарованиям, военному таланту и той энергии, которой он поддерживал в тяжелый час дух участников экспедиции, она не погибла. Телеграмма Н. К. Президенту Соединенных Штатов есть документ исторический, в котором выявилась во весь рост фигура Н. К. [Рериха].

1937.





Николай Грамматчиков

[Великий художник и мыслитель]


Меня просили рассказать что-нибудь о Н. К. [Рерихе].

Не перечесть всех трудов, толкующих о нем как о великом художнике и мыслителе. Но за одиннадцать месяцев нашей экспедиционной жизни не раз я имел случай убедиться в том, что у Н. К. [Рериха] кроме колоссальных мыслительных и художественных дарований имеется еще нечто гораздо большее.

Жан Дювернуа в своей книге о Н[иколае] К[онстантиновиче] несколько раз касается этого нечто, так что очевидно, большинство людей, так или иначе общавшихся с Н. К. [Рерихом], имели счастье увидеть и наблюдать те светлые особенности этого художника, этого великого человека, которые ставят его выше, чем просто “великий художник и мыслитель”.

Далее я просто привожу несколько эпизодов из нашей экспедиционной жизни и надеюсь, что они хоть отчасти обрисуют замечательный образ Николая Константиновича.

***

“Надо уметь заполнять время”,— говорит Н. К. и сам является ярчайшим примером человека, у которого каждая минута полезно заполнена.

Послеобеденный час: жара — 160° по Фаренгейту.

Весь лагерь, расположенный посреди раскаленных скал, не движется, точно умер, засох от этого пекла. Даже монгольские привычные кони сбились под деревом и стоят неподвижно, только хвостами помахивают, силясь отогнать мошкару. Люди или неподвижно сидят и пьют горячую воду, или лежат, силясь заснуть.

Н. К. сидя на складном кресле, или под деревом, или в юрте, работает…

Воет страшный ветер, подымает тучи желтого песка, сдвигает, перевертывает юрты, изредка начинает падать перемешанный с песком снег, холод проникает в каждую щель. Закутавшись, сидят члены экспедиции, стараясь разогреться около печки.

Н. К. под вой ветра диктует статью о чем-то высоком… прекрасном… добром…

С ревом несется по пустыне машина, пробегая милю за милей, идя к нужной цели.

Несется — час, два, пять, десять, пятнадцать, семнадцать часов подряд; и шоферы и пассажиры утомлены, засыпали по нескольку раз, просыпались сидя, старались расправить затекшие члены, согреться; все мчались и мчались в туманную даль.

Тяжки монгольские дороги — редко-редко попадается короткая прямая, а потом опять начнет дорога выписывать вензеля. Машину кидает из стороны в сторону, подлетает она на ухабах, с воем ползет по глубоким пескам, взбирается на горы, летит по долинам.

Н. К. бросает несколько слов; через некоторое время еще заговорит, и по его словам видишь, что он и тут работает. Тут, в этой гонке по монгольским степям, ни на минуту не прерывается его мысль.

***

Тихо в лагере, на небе мерцают звезды, все спит. Только мерные шаги часового раздаются в этой тишине ночи. Наступает время смены, подходит сменяющий, при свете звезд кажущийся каким-то серым, неясным.

— Ну как, все благополучно?

— Все ладно.

Подошедший кивает головой на юрту Н. К.:

— Спит?

— Нет.

Один шагает по лагерю, чутко прислушиваясь ко всем ночным звукам пустыни, другой отправляется спать.

Через два часа новая смена.

— Спит?

— Нет.

Только под самое утро слышно из юрты ровное дыхание спящего человека. Начальник экспедиции кончил работать. А с восходом солнца он уже выходит из юрты — здоровый, свежий, бодрый…

***

Мы стоим в месте мрачном по его прошлому. Это старинный монастырь, в котором произошло двойное убийство и самоубийство. Пролитая кровь прервала служение монахов навсегда…

В соседних горах полегло десять тысяч китайцев…

По ночам дежурных беспокоят какие-то странные звуки, которые никак нельзя объяснить, неожиданно бьет в нос запах разлагающегося трупа у ступеней, появляются какие-то тени…

Долго не говорят друг другу об этих явлениях часовые, но потом разговариваются и решаются рассказать обо всем Н. К. Двое заинтересованы, третий нервничает, на него наводит все происходящее жуть.

Как всегда, с приветливой улыбкой выслушивает Н. К. рассказы своих подчиненных; больше всех говорит тот, кому жутко, само слово “жуть” часто срывается с его уст. Он храбрый человек, долго дрался с хунхузами в Маньчжурии, но тут нечто, чего не возьмешь пулей, и ему не по себе.

Долгим ласковым взглядом смотрит Н. К. на лицо рассказчика и говорит: “Интересно, очень интересно, продолжайте наблюдать”.

Ночью вставая на смену, я твердо решил довести до возможной точности свои наблюдения, но… ничего в два моих часа не произошло. Не произошло и в дежурство других… И до самого конца нашего пребывания в древнем монастыре никто не слыхал больше никаких звуков вокруг, кроме воя ветра да хохота и уханья сов и филинов в скалах.

В одно из дежурств я слышал чудный аромат фиалок… двор был бел от свежего снега.

***

В узком ущелье расположен беженский халхасский монастырь: от лап вандалов бежала группа лам. С трехдневным боем пронесли монахи свои святыни через грозную границу и основали монастырь во Внутренней Монголии.

Денно и нощно перед древними святынями теплится священный огонек, монотонно читают монахи молитвы… тихо-тихо, почти шепотом говорят о Великой Шамбале…

Сегодня в маленьком монастыре оживление: приехали “новые люди”, которых монахи никогда еще не видали. Старик с большой седой бородой, его сын и двое вооруженных людей.

Старший лама приглашает зайти в юрту; следуют обязательные любезные фразы, и затем разговор мало-помалу переходит на более оживленные темы.

Н. К. не говорит по-монгольски, но все понимает, переводит Ю[рий] Н[иколаевич] [Рерих]. Через некоторое время тихо раздается слово “Чамбали”. Святое для монголов слово, берегут они его больше всего, не выдадут и не скажут зря, а тут прозвучало оно в устах ламы скоро, всего через час какой-нибудь после начала разговора.

Вскоре радостно сияют глаза лам. Идут показывать свои святыни. А показав, просят Н. К. возжечь, кроме обычных полагающихся к возжжению светильников, еще большой огонь у святилища. Мало кто, кроме старшего ламы, может возжечь его.

Понял лама своего гостя, потому и попросил зажечь этот светильник.

Светлой рукой зажженный огонь — добрый огонь.

***

Долгое время находимся на одном месте, исколесили порядочные пространства вокруг, но ничего не могли найти.

Ботаника еще не двигается — остаются археология и минералогия, но несмотря на поиски, ничего не нашли.

Вечером выйдя на улицу из юрты подышать свежим воздухом, встречаюсь с Н. К. Он стоит и смотрит на голые в красных отблесках скалы, на расстилающуюся перед нами пустыню.

Н. К. протягивает руку и показывает на расположенное верстах в десяти, кажущееся в лучах заходящего солнца темным провалом ущелье.

“Съездите завтра с Мишей туда, думаю, что найдете что-либо”.

На другой день возвращаемся нагруженные костями чуть ли не каменного века, кусками добытого из-под земли дерева и прочими интересными вещами.

Утром после чая, то есть около семи часов, Н. К. дает распоряжение на день.

Предстоят дальние поездки за семенами. Все, что было поблизости от лагеря, выбрано в “пешем и конном строю”, теперь очередь наших машин. Кругом горы и степи; куда поехать, где найти интересующие нас виды? За день можно исколесить сотни миль и не найти ничего.

“Поезжайте за Олон Суме, на север, поищите там”.

Еду на своем “додже” в указанном направлении. Могучая машина по гладкой степи проходит милю за милей, то взлетая на холмы, то спускаясь в распадки.

Вот вправо остается Олон Суме. Беру направление на север и несусь по прямой, насколько возможно.

Десять, пятнадцать, двадцать миль; монотонно гудит мотор.

Сидящий рядом со мной в кабине китаец ботаник напряженно всматривается в окно кабинки на мелькающие мимо кустики и травинки. Нужного ничего нет, одна кургана да чий.

Стараясь перекричать гул машины, ботаник кричит, что ничего мы в этой стороне, вероятно, не найдем.

Цифра за цифрой выползает под зеркальным стеклом счетчика.

Вдруг ботаник оживился, замахал руками, высунулся в окно: “Стоп, стоп”.

Н. К. сказал ехать на север от Олон Суме, распоряжение выполнено, найден новый, очень ценный вид агропирума. Сам он туда никогда не ездил.

***

В роскошном номере отеля после окончания трудового дня расходимся по своим номерам, поговорим о делах и о том, и о сем. Прощаемся, и Н. К. говорит как-то особенно свое “спокойной ночи”.

Уже затемнело, с большой скоростью въезжаем в Чапсер. Граница Китая и Монголии. Дальше ехать невозможно — темень хоть глаза выколи, дорога опасна.

Приходится ночевать здесь, в этом пограничном селении, притулившемся своими серенькими глинобитными фанзами к горам с правой стороны ущелья.

Шофер Сарат заезжает на один из постоялых дворов. Посреди ограды пылает солома, освещая лица греющихся китайцев и монголов. Лица у всех бронзовые, красным отблеском костра поблескивают узкие раскосые глаза.

Сарат пытливо всматривается в окружающих и вдруг, не говоря ни слова, резко дает задний ход и вылетает со двора.

— В чем дело?

— Мо байна.

Спорить не приходится: он местный житель, опытен, бывал во всяких передрягах и каким-то шестым чувством стреляного воробья чувствует это “мо байна”.

Заезжаем во второй постоялый двор. Тут еще хуже, к автомобилю бросается какой-то китаец. Сарат делает крутой разворот и дает полный ход, китаец не успевает схватиться за дверцу и со страшными ругательствами остается во дворе.

— Мо байна.

Опять это “мо байна”, дело плохо, в чем именно суть, не разберу, но опять какие-то непонятные для европейца истории Средней Азии, которые иногда случаются и так и остаются для нас непонятными.

Едем в третий. Удается занять какой-то сарай, холодный, насквозь продуваемый ветром, но все же есть крыша, а это большой плюс, так как если пойдет снег, то мы спасены от него.

Нашего каравана из двух грузовиков не видно и не слышно — где-то, видимо, отстали. Может быть, заблудились, потеряли дорогу, а может быть, там, около разбитой хунхузами деревни… Лучше об этом не думать — еще накличешь беду.

Там наши теплые спальные мешки и пища. Мы не ели целый день, так как торопились.

Все, что мне удалось достать, это несколько крутых яиц и чайник кипятку. Достаю две охапки соломы и делаю постель для Н. К., постилая ее прямо на какой-то остаток старого кана. Н. К. укладывается на солому. Тушим свечку. Ю. Н. [Рерих] и я решаем по очереди дежурить.

“Спокойной ночи”,— раздается из темноты.

То же спокойное “спокойной ночи”, как и в фешенебельном отеле, тот же ровный, спокойный, ласковый голос. Никакая обстановка, никакие обстоятельства не имеют значения для Н. К. Ночь проходит спокойно.

Сарат гонит. Его “фордик” дает все, что может, стрелка спидометра подходит к 50 и колеблется около этой цифры. Сарат торопится,— опять, видно, “мо байна”.

На такой скорости шоферская привычка дает себя знать, невольно впиваешься глазами в колею, не обращая внимания на виды, мелькающие по сторонам.

Вдруг становится заметным и быстро приближается к нам оказавшийся за поворотом большой камень, уютно примостившийся в нашей колее. Затормозить нет времени. Сарат делает легкий рывок — хочет перескочить в другую колею, но случается то, что обыкновенно случается в большинстве таких случаев: передок машины подпрыгивает и идет по другой колее, а зад заедает, и машина со скрипом и шипением задом начинает залетать в сторону.

По всем соображениям мы должны перевернуться.

Кузов у машины старенький, разбитый — лопнет обязательно. Слышу, как правый скат отдаляется от земли, крен все больше и больше… Но вот машина замедляет свое вращательное движение, хлопается поднявшимся на воздух скатом о землю и останавливается.

Поднятая пыль застилает все кругом, шумит на холостом ходу мотор.

— А здорово,— прерывает молчание Ю. Н.,— задом встали.

Здорово-то не то, что задом встали, мелькает у меня в мозгу, а то, почему мы вверх ногами не встали.

Сарат тоже шофер, и по его побледневшему лицу и изумленным глазам вижу, что и у него в голове то же.

Н. К. спокойно сидит и поглаживает свою серебристую бороду.

Случаев, подобных этому, когда так просто можно было выйти из состояния равновесия по той или иной причине и когда Н. К. оставался все тем же ровным и спокойным, как будто ничего не произошло, можно привести столько, что получится целая книга. Никакие обстоятельства никогда не влияли на его настроение.

Невольно приходится обратить внимание и на то, что, несмотря на наличие шаек в окрестностях нашего расположения, на убийства, несколько раз происходившие вокруг, с нашим составом не произошло ничего, хотя по всем обыкновенным рассуждениям, пожалуй, и должно было произойти.

Помню, как подошел ко мне однажды один из наших бурят — Таши и говорит:

— Э-э, паря, а дедушка-то, паря, шибко много знает, все, паря, знает, все, ничего не будет.

Говорят, что простые люди сердцем иногда узнают больше, чем развитой человек своим тренированным умом. Похоже на то.

***

Мало ли чего может прийти в голову человеку, который в течение целого дня едет на лошади по жаркой монгольской степи. То рысью, то наметом, то шагом продвигается низкорослая степная лошадка. А кругом все степь да степь. Едешь и не знаешь, сдвинулся ты хоть немного с места или нет — до того все подчас бывает однообразно.

Вот и остается только смотреть по сторонам и думать. Много мыслей при таком времяпрепровождении пройдет за день в голове, и текут они ровным потоком, претворяясь из одной в другую до тех пор, пока вдруг не придут к чему-то такому, чего как будто нельзя разрешить.

Как ни ломает себе голову всадник, ничего не выходит. Не может он пробить невидимую стенку, к которой привели его собственные же мысли. И чувствует, что одному не выйти из этого тупика, болезненного из-за своей неразрешимости.

Но не унывает всадник.

Скоро поднимется он на горный перевал, виднеющийся вдали, а за ним покажется ряд юрт и палаток, и в одной из этих юрт он найдет ответ на мучающий его вопрос.

Живет в этой юрте человек. Все монголы по окрестным степям знают его и почтительно о нем говорят, называя его Ихи-Бакша, что значит в переводе на русский — Великий Учитель.

Входит приехавший всадник в юрту и задает свой вопрос.

Что бы ни делал Ихи-Бакша, а никогда не откажет и всегда на вопрос готов ответ. Тихим, ровным голосом льются слова, согревает ласковый добрый взгляд, и все яснее и яснее становится мысль, рушится тупик, вот он и совсем рухнул. То, что казалось неразрешимым, теперь кажется простым и понятным. Выходит человек из юрты, посмотрит на небо, на догорающий закат и заметит, что мир стал еще прекраснее.

***

Не спит маленький серенький, ждет каждого удобного момента, в который можно было бы влезть в сердце человеческое, забросить туда дрянненькую мысль. Авось да клюнет, попадется на удочку, засомневается, а тогда уже за маленьким сереньким проберется и большой черный. Проберется, словно вода в треснувший камень плотины.

Возится человек с засушенным растением, а сам думает и не может уяснить себе, хороша ли его мысль.

Входит в юрту Н. К. и смотрит, как укладывается растение.

Работающий видит или, вернее, чувствует, что чем-то Н. К. недоволен. Думает, что работа не в порядке, спрашивает об этом.

— Нет, все хорошо.

Видно, дело не в растении. Опять вопрос.

— Мысли мне ваши не нравятся.

— Как... почему?..— растерянно бормочет человек, а сам-то в то же время уже начинает сознавать, что мысли-то действительно плохи.

В присутствии Н. К. как-то сразу резче становится граница между тьмою и светом, и вот в голове уже формируется вопрос. Дается ответ.

Через несколько минут маленький серенький летит стремглав туда, откуда он так настойчиво столько времени процарапывался и уже было залез. Летит и ревет от бессильной злобы и бешенства.

В следующий раз ему уже не влезть. Человек уже осознал, кто около него находился, и в следующий раз он будет осторожнее и разборчивее.

А ведь цель-то была уже так близка. Ох, если бы не этот могучий светлый, который без труда узнал его, притаившегося, и указал на него тому, около которого он так хорошо было устроился, да и не только указал, а еще и помог так его отшвырнуть, что вот теперь он летит разбитый и посрамленный.

Темная мысль пресечена, идет дальнейший разговор. Н. К., как всегда тихо и ровно, говорит о том, как надо любить Иисуса Христа и Преподобного, как проникнуться любовью к Ним, чтобы при одном имени Их, самим ли произнесенном или услышанном, на сердце становилось трепетно, тепло.

И чувствует слушающий, что от этих слов светлых, произнесенных с такой силой, у него самого затрепетало теплой радостью сердце. И вместо маленького серенького входит что-то Большое, Светлое, Прекрасное, Святое.

***

Вот так и по всему миру словом, печатью, прекрасными творениями и еще иными путями сеется Н. К. спешно и неутомимо это Большое, Светлое, Прекрасное, Святое…





Георгий Ясько


НИКОЛАЙ ПРЕДТЕЧА


Он… был послан, чтобы свидетельствовать о Свете.
Ин. 1, 8.

Он был герой, его жизнь была полная чаша. Он служил России и Преподобному Сергию. Он был женат на правнучке Кутузова. Он учился у Куинджи. Его опекал Св. Иоанн Кронштадтский. В круг его общения входили Толстой, Стасов, Соловьев, Скрябин, Станиславский, Римский-Корсаков, Репин, Васнецов, Роден, Суриков, Шаляпин, Менделеев, Третьяков, Кони, Тагор, Блок, Врубель, Гумилев, Андреев, Серов, Рахманинов, Стравинский, Прокофьев, Дягилев, Горький, Ремизов, Лосский, Бехтерев, Н. Вавилов, Эйнштейн, Милликен, Метерлинк, Неру, король Югославии Александр, король Бельгии Альберт. Он написал семь тысяч картин. Русский из русских, он тридцать лет был оторван от Родины. Он во всем являл себя как служитель Света — в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в изгнании, в трудах, в бдении, в подвиге, в чистоте, в благоразумии, в великодушии, в благости, в нелицемерии любви, в слове истины, с оружием правды в правой и левой руке. Его почитали умершим, но он был жив. Его пытались убить, но он не умирал. На него молились и его проклинали. И он разрешил главную задачу художника — он научился писать Свет.

Николай Рерих — это грандиозная мировая фигура. При современном одичании и уничтожении последних остатков культурных достижений великого прошлого, при общей нивелировке всего самобытного его образ высится как напряженный укор и последний символ творца, представителя великой человечности в эпоху наибольшей бесчеловечности. Великий Дух ходил среди людей и будил их сознание ко всему Прекрасному и тем самым вливал в них Эликсир Жизни.

Решительно все знатоки культуры отмечают необычайную мощь жизни Николая Рериха. Великий художник, мыслитель, глубочайший философ, выдающийся ученый, прекрасный поэт, отважный путешественник, тонкий политик, мощный организатор, он соединял Мудрость Востока и Культуру Запада. Мы уже утратили идеал совершенного человека, поэтому не способны оценить масштаб этой личности. Он был подвижником, вся его деятельность дышала одной заботой — заботой о человечестве. Все, что он делал, он делал превосходно, но, помимо высокого совершенства, вся его деятельность являет собой какое-то духовное послание, облеченное всей неотразимостью Красоты.

“Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя, потому что Бог задал одни загадки... Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердце людей”,— сказал Достоевский. Сказано хорошо, но непонятно, ну ладно, ниже мы к этим словам еще вернемся, а пока вспомним другие его слова, тоже непонятные, но ставшие привычными: “Красота спасет мир!” Как-то веришь этим словам, хотя спасение всегда считалось делом Божества. Но давайте-ка вспомним один поразительный эпизод из нашей истории. Тысячу лет назад киевский князь Владимир послал десять “мужей добрых и осмысленных” в разные страны, чтобы те на месте посмотрели, как разные веры утверждают себя, дабы выбрать самую правильную. Они посмотрели — и выбрали Православие. И вот как объяснили свой выбор: Не знаем, на небе мы были или на земле, ибо нет на земле такого вида и такой красоты, и мы не знаем, как рассказать об этом, только знаем, что там Бог с человеками пребывает... Мы же не можем забыть красоты той”. Оказывается, что “Бог с человеками пребывает” в красоте! Девятьсот с лишним лет спустя русский священник, ученый, философ П. А. Флоренский напишет: “Из всех доказательств бытия Божия наиболее убедительно звучит то, которое даже не упоминается в учебниках, примерно оно может быть построено умозаключением: “Есть Троица Рублева, следовательно, есть Бог””. Оказывается, доказательством бытия Бога, Которого “никто никогда не видел” (I Ин. 4.12), для нас является красота! Вот и Николай Рерих сказал, уточняя формулу Достоевского: “Осознание Красоты спасет мир”. Наверное, за этими настойчивыми утверждениями стоит какая-то реальность, и хотя Пушкин не велел “поверять алгеброй гармонию”, попробуем все же осознать — на чем, по Рериху, основывается спасительная функция красоты?

Начнем с того, что важнейшим фактором человеческого бытия является страдание. В начале человеческой истории это главный, если не единственный побудитель деятельно-сти человека. Человек действует, чтобы избежать, прекратить, предотвратить или утолить физические, эмоциональные, интеллектуальные страдания. Или муки совести. Как лесной пожар гонит всю живность к воде, так все виды страдания вынуждают зачатки способностей и сил человека раскрываться и развиваться, превращаясь в действующую энергию. Страдание подгоняет, стимулирует, отрезвляет, пробуждает, воспитывает, формирует. Страдание могло бы сказать о себе словами Гёте: “Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо”.

Люди не были бы людьми, если бы среди них не находились субъекты, делающие деньги на всем, в том числе и на страданиях ближних. Это — о паразитах человеческого страдания и невежества, жрецах всех культов, служителях всех церквей, сектантов всех окрасок. Все они говорят страдальцам одно и то же независимо от того, на какие именно священные тексты они ссылаются: “Ты страдаешь из-за греховности своей природы. Ты обречен грешить и страдать из-за этого. Ну ничего, мы поможем тебе, мы будем тебе прощать твои прегрешения. По Писанию и по прейскуранту, за соответствующую плату, в зависимости от тяжести греха. Для этого единственно истинное Божество наделило нас соответствующими полномочиями и силами”. Традиционные церкви, уже сделавшие себе имя в веках, солидно рассчитывают на 10% дохода клиента, на “десятину”. Массовый охват позволяет стричь овечек помаленьку. Новые на рынке суеверий секты действуют грубо, напористо, стремясь с доверивших им свою совесть заживо содрать шкуру: заполучить не только “движимость”, душу, но и всю нажитую недвижимость. Спешат сорвать куш.

Но страдания вызваны действиями законов природы, которую нельзя подкупить. И самозваные посредники между людьми и Духом, берущиеся за “свой процент“ уладить ваше дельце в Небесной канцелярии, своей ложью лишь усиливают страдания. Они не только обманывают людей, но и внедряют в умы развращающую идею, что можно подкупить Всевышнего!

Природу нельзя подкупить, ее можно и должно изучать. Изучая ее, мы обнаруживаем интересный сорт людей. Их заставляет действовать не внешнее принуждение, а внутреннее побуждение. Они действуют вопреки тому, что мы снисходительно зовем “человеческой природой”. Они как бы сделаны из другого теста. Они не бегут от страданий, наоборот, идут навстречу им. Они обрекают себя на интенсивные физические, эмоциональные, интеллектуальные страдания, на муки совести. Они не уклоняются от бед, они встречают их грудью и часто сами создают беды себе и другим. Они возмущают сложившиеся порядки, взрывают их. За это их уничтожают, потом долго и яростно проклинают, пока не обнаруживается, что те порядки были отжившими, умирающими и мертвящими и их надо было взорвать, чтобы открыть дорогу новому творчеству жизни. После этого их начинают превозносить.

Эти люди совершают не только политические перевороты, но и перевороты в умах. А история по-своему взвешивает величие их дел. Вот Александр Македонский. Он перевернул пол-Азии и объединил в Империю. Но после его смерти воздействие его импульса было погашено, исторические силы перегруппировались и сконцентрировались в противостоящих друг другу центрах. Объединение Европы и Азии не состоялось. А вот воздействие Христа повлияло на огромную человеческую общность, оно начало новую, христианскую эру, сформулировало новый тип сознания. Единой христианской церкви нет, и целостность христианского мира есть целостность культурная, а не церковная. Появился новый тип героя, которого прежде не знали. Древний мир стоял на героях, которые отдавали свои жизни за народ, за город, за честь рода, семьи, класса, за личную честь. Христос своим подвигом расширил понятие героизма: принеся свою жизнь в жертву непонятной вещи — истине, он превратил ее в наивысшую ценность. На вопрос Пилата: “Что есть истина?” — прозвучал ответ миллионов: “Самое лучшее мое устремление есть истина, и я не пожалею за нее самой жизни!” И ведь не жалеют! Ни своей жизни, ни чужой тоже. Другое дело, что принимается за истину.

“Ясно, что можно нескончаемо приводить неоспоримые примеры из стран великих и малых о безошибочном суде души народной. В этих воспоминаниях составится блестящий ряд Выразителей стран, Выразителей эпох и духа человеческого. Разнообразны будут эти Выразители и по времени и по положению своему, по окружающим их обстоятельствам, но какая-то неоспоримая планетарная ценность выявляется при отборе этих строительных прекрасных имен-понятий...— пишет Рерих.— Их вовсе не мало, и хранилище планеты, сокровищницы творящего подвига, поистине прекрасно”.

Герои были и есть — это научный факт. Исследуя эволюцию биосферы, выдающийся ученый-географ Лев Гумилев обнаружил, что человечество движется вспышками энергии. Люди — это часть природы, поэтому энергии — информационные взаимодействия и превращения, составляющие суть природных процессов,— определяют и ход истории. История развивается определенными циклами, которые реализуются энергетическими толчками, побуждающими людей к активности. Эти заряды энергии проходят в народные массы через вполне определенных людей. Появление этих людей непреложно, энергия, приносимая ими, “имеет космическое происхождение”. Лев Гумилев назвал это явление пассионарностью (от латинского passio — страсть), а этих людей пассионариями.

Понятно, что самым интересным и важным в исследовании пассионарности был бы поиск источника этой энергии и изучение закономерностей ее проявления. Источником назван Космос. Но это не то космическое пространство, которое с планеты Земля изучают астрономы. Под Космосом здесь следует понимать существующий порядок вещей, иерархическую соподчиненность явлений и законов природы, проявившуюся в борьбе созидательных и разрушительных сил. “И этот Космос — не тот недосягаемый Космос, перед которым только морщат лоб профессора,— но тот Великий и простой, входящий во всю нашу жизнь, творящий горы, зажигающий миры-звезды на всех неисчислимых планах”,— говорит Рерих. Каждый камень земли принадлежит этому Космосу, он тоже создан какими-то взаимодействиями, борьбой каких-то сил. Как говорили древние: “Разум претворяет Хаос в Космос”*.

Древнегреческий писатель Гермий так писал о начале сотворения Космоса: “Хаос, обретя чувства от этого слияния с Разумом, воссиял радостью, и так возник Протогонос (первородный) Свет”. То есть первым проявлением Космоса был Свет. Сравним это с современными представлениями. Было установлено, что началом Большого Взрыва, задавшего отчет времени нашей Вселенной, была некая вибрация, имевшая определенную частоту. Эта вибрация претерпевала определенные превращения, позволившие по аналогии с уже известными явлениями назвать эти самые первые проявления бытия “реликтовым звуком”, “реликтовым излучением” и “реликтовым светом”. В процессе дальнейшей дифференциации “реликтовый свет” превратился во все виды энергии и материи. Этот реликтовый свет “светит” и сейчас, оставаясь основой и сущностью проявленного бытия. Какая-то часть его периодически превращается в энергии и материи Космоса, отчего полнота его нимало не страдает.

Интересно, что открывшие это явление ученые сразу же обратили внимание на то, что аналогичные превращения уже описаны в литературе. Вот это описание: “В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было вначале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его”. Это начало Евангелия от Иоанна. Физик изложил бы это так: “В начале Вселенной раздался реликтовый звук, этот звук раздался в Пространстве, этот звук сам был звучащим Пространством. Один только реликтовый звук был вначале в Пространстве, поэтому все через реликтовый звук начало быть и без него ничего не могло начать быть, что начало быть. В нем было активизировано реликтовое излучение (движение, принцип жизни), которое воспринимается как реликтовый свет. И реликтовый свет до сих пор излучается и будет излучаться до конца времени существования Вселенной”. Вот эта основа и сущность бытия нашего и была названа в Евангелии от Иоанна “Словом”. “Слово” — это звуки, облекающие некое значение в форму, доступную для восприятия. “Слово” четвертого Евангелия — это “звук” Большого Взрыва, облекающий план развития Вселенной в саморазвивающуюся энергоинформационную систему одухотворенного Космоса.

По-гречески “Слово” звучит как “Логос” — это старый добрый гностический термин. Гностицизм преследовался христианскими фанатиками и к IV веку исчез с глаз. Стержневой его термин “Логос” был присвоен преследователями и водружен как самый главный трофей в центре их вероучения. Водружен без всякого понимания его глубочайшего смысла. Мы будем в дальнейшем пользоваться заместителем этого термина — словом “Свет”. Не называть же “реликтовой вибрацией” Всевышний Принцип Бытия!

“В какие-то, точно вновь открытые Врата подходят люди к хранилищам вечных заветов. Вместо отталкивающей нетерпимости, не приводящей ни к чему, кроме зла и разложения, появились проблески творящего синтеза. Появилось ощущение той Великой истины, которая существует предвечно и выражалась в многообразии вековых трансмутаций,— так приветствовал Николай Рерих это волнующее сближение современной науки и Древней Мудрости, и продолжал: — После удручающего понятия осужден-ности выступило понятие Сердца и Огня и той Беспредельности, в которой широко вмещаются строения всех прозревших душ”. Может быть, сейчас, в конце века ХХ, человечество все-таки произведет ту великую переоценку ценностей, к которой ее призывали в конце века XIX? Может быть, сердца человеческие смягчатся и допустят осветить и согреть себя Сердцу Космоса?

Итак, Космос — это сложнейший агрегат энергий, превращающихся определенными квантами во все более сложные виды из первоначальной простоты, которую мы условились называть “Свет”. К данному моменту этот процесс структуризации достиг предела, положенного физической материей: “Слово стало плотью”, Свет стал Вселенной, наблюдаемой нами, и стал нами самими, конечно, тоже.

С какой целью предпринята эта грандиозная задача — никто не знает. “Так Природа захотела, почему — не наше дело, для чего — не нам судить”. Но Гегель считал, что Мировой Дух (Бессознательное) предпринял задачу развития Вселенной в надежде достичь Самосознания.

Чего не знаем, того не знаем, гадать не будем, а будем исходить из установленных факторов. Известно, что в бесконечно большом и бесконечно малом все есть движение и мы не обнаруживаем ничего, что пребывало бы в покое. Все пребывает в движении, в процессе перемен. Перемены эти необратимы и организованы в определенный, доступный осознанию порядок. Закономерность в развитии естественных процессов обеспечивается энергетической и информационной поддержкой созидательных сил, которые мы называем космическими энергиями, то есть энергиями упорядочивающими в отличие от хаотических энергий, то есть тех, которые доставляют материал для упорядочивания.

Человеческая история является частью этого величественного процесса превращения энергий. Каждый человек захвачен неудержимой силой, влекущей Космос с одного этапа развития на другой. Замечено, что это движение сопровождается качественными изменениями форм, которые оно принимает. Эти формы совершенствуются, становятся все более устойчивыми, могущими все полнее проявлять богатство и разнообразие облекающейся в них жизни. Это называется эволюцией. Космос эволюционирует, он самосовершенствуется.

И вот в процессе этих перемен мы незаметно подошли к критической точке нашего эссе, к тому, ради чего оно написано. Человеческая эволюция имеет яркую особенность, выделяющую ее на пестром фоне других потоков. Из объекта эволюции человек может и должен стать ее субъектом — таков закон, установленный для него. В какой-то момент он обязан сделать это или, если не сделает, должен перестать развиваться, стать на путь инволюции, ведущей к гибели. Как это понять?

Объектом эволюции управляют внешние для него силы, принуждающие его развиваться в нужном эволюции направлении, влекущие его без участия его сознания и воли, если предположить, что таковые у него имеются. Субъект же эволюции осознает суть происходящего, он разумен, ему дана свобода выбора: либо осознав, что он участвует в процессе совершенствования, приложить все силы, чтобы этому процессу способствовать (в меру осознания) и тем самым преобразить свою энергетику, подняв ее вибрации на качественно другой уровень и сделав ее недоступной влиянию побежденных при этом сдвиге (или подвиге) хаотических энергий оставленного уровня сознания, а дальше — через это — стать ближе к приобщению к космическим силам природы. Либо, в противном случае отказавшись от борьбы за реализацию этого перехода, остаться на том же энергетическом уровне, который уже им пройден и энергии которого ничего полезного ему для развития его сознания дать уже не могут, эти энергии могут только взять его сознание, утратившее притяжение более высоких энергий и тем самым оторвавшееся от Высшего, поглотить и уничтожить его как неудавшийся экземпляр.

Вот как Николай Рерих говорит о значительности и неповторимости этой прекрасной черты перехода на следующую ступень бытия: “Казалось бы, человек, именно дойдя до черты между периодами своей жизни, должен бы был оказываться более напряженным, справедливым и дальнозорким. Ведь даже для прыжка через ручей должна быть известная доля сообразительности и дальнозоркости. Так бывает у земных ручьев. Но перед потоками духовными, очевидно, в сознании человеческом применяются какие-то иные меры. Или сосредоточивается все хорошее, помогающее славно перейти предстоящую черту, или же человека обуревают восставшие дурные свойства, мешающие ему сделать этот заветный переход.

Особенно знаменательно видеть, как именно у черты, у этой долгожданной черты происходят или особо хорошие, или особо дурные напряжения. Точно бы из какого-то глубокого хранилища выявляются основные качества и свойства...

Вообще все происходящее у черты представляет собой замечательнейший пример эволюции и инволюции духовной. Если слышим, что кто-то проявил или светлый подвиг, или темное предательство, посмотрим же внимательно, не произошло ли это у знаменательной черты его бытия. Мало когда ошибешься в таком предположении, если то или иное действие было ярким...

Твердить об опасностях духовных инволюций не будет каким-то запугиванием. Действительно, разве можно считать запугиванием каждый дельный совет, даваемый идущему в горы? Если такому путнику скажут: не ложись на ночь под горою, с которой может свалиться камень,— разве это запугивание? Если скажут: не наедайся плотно перед восхождением на вершину,— это тоже не будет запугивание, но будет лишь испытанным полезным советом.

Таким же испытанным советом будет и предостережение — не погружаться в плотный мир со всеми его призраками у черты. Будет добрым советом, если скажут, что память о черте сужденной должна быть самою светлою, в которой пусть выявится только лучшее качество духа...

Много убийств происходит и без кинжала, и без физического яда. Много разрушений творится без вещественных ручных напряжений. Поистине, много дано человеку, лишь бы только он помнил обо всех тех последствиях, которыми он владеет по предоставленной ему свободной воле. Деление жизни человеческой на периоды есть завершение испытаний, неизбежных и благосклонных. Ведь только мерзкий трус пожелает, чтобы испытаний вообще не было и он не подлежал бы ответственности за свои поступки и мысли...

Пусть у черты не произойдет ничего постыдного и губительного. Ведь это черта. Та самая долгожданная, заповедная черта, к которой так устремлялись, которую почувствовали всем сердцем своим. Да будет благословенна черта великая, грань жизни!” Многотомно можно выписывать из Рериха!..

Думаю, что нет необходимости просить у читателя извинения за столь обширную цитату. Ведь мы сейчас говорили о самом важном и таинственном моменте в жизни человека. Моменте, когда решается вопрос: “Быть или не быть?” Быть ли человеку успешным путником на пути эволюции или опасно отстающим, теряющимся, пропадающим.

Или если скажут: бросаясь в поток, испытай прежде надежный брод — разве это будет запугивание? Если перевести вышесказанное на христианскую терминологию, то речь идет о “спасении” или о “погибели души”.

Недаром греки называли человека Микрокосм, ибо он, как и Макрокосм, способен самосовершенствоваться.

Все находится в движении и преображении, Космос самосовершенствуется, он эволюционирует. Вопрос добра и зла есть вопрос эволюционный. Энергии, способствующие эволюции конкретного объекта,— это энергии добра, космические энергии; энергии, препятствующие его эволюции,— это энергии зла, энергии хаоса. Для биолога, может быть, одна и та же энергия делается скальпелем хирурга и ножом убийцы. Но для психолога это не так.

Не надо думать, что хаос клубится где-то там, в недрах метагалактики, он угнездился ближе близкого, вон под той черепной коробкой: “...и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и страшно, страшно... О, Боги, Боги мои, яду мне, яду!..” Так и влияние Космоса не знает великого и малого. Хозяйка дома, как вечный двигатель, работающая с утра до вечера, переходящая от готовки пищи к стирке, а от нее к мытью полов и уборке и еще зарабатывающая деньги и находящая доброе слово для каждого, обратившегося к ней, является каналом космической энергии. А ее благоверный, систематически напивающийся до потери человеческого облика, сеет вокруг себя хаос.

“Мы участвуем в космической битве Добра и Зла” — так мы могли бы ответить на знаменитый вопрос Шукшина: “Что же с нами происходит?” “Жизнь — без начала и конца. Нас всех подстерегает случай. Над нами сумрак неминучий иль ясность Божьего Лица”,— утверждал ту же истину Блок.

А древние китайцы говорили: “Если ты можешь управлять своим домом, то тебе можно доверить управление Поднебесной”. Понятно, что это не синдром пресловутой кухарки, которая может управлять государством, описан. Речь не о том, что Поднебесной так же легко управлять, как и домом, а о том, что домом так же трудно управлять, как Поднебесной. Еще бы! Ведь для этого нужно приобщиться к космической энергии, для которой нет великого и малого.

Ну а мы сейчас обратимся к Великим, которые управляют Поднебесной. Видный культуролог Т. Карлейн писал: “Всемирная история, история того, что человек совершил в этом мире, есть, по моему разумению, в сущности, история великих людей, потрудившихся здесь на земле. Они, эти великие люди, были вождями человечества, воспитателями, образцами и в широком смысле творцами всего того, что вся масса людей вообще стремилась осуществить, чего она стремилась достигнуть; все содеянное в этом мире представляет, в сущности, внешний, материальный результат, практическую реализацию и воплощение мыслей, принадлежащих великим людям, посланным в наш мир. История этих последних составляет поистине душу всей мировой истории”. Лев Гумилев показал нам, что герои приносят не только новые идеи, но и новую энергетику. Герой — это не только исток вдохновения, мера прекрасного, побудитель мужества, это мощный энергетический источник. Герои создают тот энергетический фон, при котором становится возможным переход на более высокий эволюционный виток. Не отрываясь от земли, герой соединяет ее с Космосом и через него, героя, через его подвиг действует космическая молния удара по веществу, которая продвигает человеческое мышление и сознание и тем самым дает человечеству возможность взять очередную высоту эволюции.

Герой — это энергетическое сердце народного сознания, его путеводная звезда, персонифицированная связь народа с Космосом. Недаром народы вынесли представление о героизме как о силе, организующей само Бытие.

Герой как личность несет в себе проявленную энергетику Высших миров. Эта энергия притягивает к себе противоположную энергию хаоса, обременяющую сознание большинства землян, вокруг героя создается сильнейшее напряжение, которое разряжается мощным импульсом Света, получаемым героем. Так уничтожается зло, так побеждается хаос, так очищается жизнь, так искупаются человеческие перерождения, так пробиваются каналы связи с Высшими мирами, так творится эволюция. Так Св. Георгий торжествует над Драконом.

О Высших мирах нужно сказать особо, ведь их осознание стало сейчас нашей ближайшей эволюционной задачей.

Помнится, еще в 1978 году в журнале “Вопросы философии” московские ученые В. Зинченко и М. Мамардашвили опубликовали статью, в которой черным по белому было написано, что сознание человека не является, как это считали классики марксизма, функцией головного мозга. Сознание, доказывают эти ученые, является энергетической структурой, локализующейся в мире иных измерений. Понятие “миры иных измерений” ввели физики для осмысления некоторых странностей в поведении некоторых элементарных частиц. Общепризнанная сейчас теория “суперструн” оперирует девятью измерениями. А психиатр Фрейд уже сто лет назад показал автохтонность “внутреннего мира” человека, выделив в его сознании комплексы мыслеобразов, обладающих признаками независимого существования. Психолог Юнг показал общую значимость этих комплексов (он их назвал архетипами) для людей одной культурной принадлежности, из чего, в частности, следует, что “внутренний мир” каждого из нас органично связан с “внутренним миром” человечества.

То есть наука открывает сейчас то, что давно уже было известно людям и как “эмпирическое обобщение”*, и как зафиксированное в мифах, сказках, преданиях, религиях, философских системах как “Высшие миры”, “Небеса”, “Дао”, “Нирвана” и т. п.

Необходимость Высших миров, принятая мифологическим сознанием как данность, требуемая искусством как источник вдохновения, признанная церковью как тайна для утверждения своего авторитета, становится неизбежным объектом изучения для науки. Современная церковь отвратила нас от Высших миров, яростно пресекая поиски истины как покушения на свою монополию. Современная наука, надо думать, приблизит нас к ним.

Наука давно уже пришла к пониманию, что видимая Вселенная не может существовать и эволюционировать без постоянной энергетической подпитки и оперативного исправления ошибок и сбоев происходящих в ней процессов (которые неизбежны из-за сложности ее строения) со стороны другой, на порядок более высокоорганизованной системы (теорема Маккалока — Литса). Главным критерием уровня организованности системы является ее устойчивость. Устойчивость системы увеличивается с уменьшением числа ее элементов и достигает максимума при их сведении к минимуму. Доказано, что число этих элементов не может быть меньше трех. Именно система из трех элементов и обеспечивает эволюцию всей иерархической соподчиненности систем, или миров, образующих сложную структуру Космоса. Трехмерный мир является подножием этой пирамиды миров, а венчает эту пирамиду триединство Логоса (Света). От этого триединства происходит, в частности, христианская доктрина Троицы. Это триединство Всевышнего Принципа Бытия символизирует знак, который Николай Рерих принял как эмблему Знамени Мира — три круга в одном круге, или “три в одном”.

Таким образом, наш мир, в реальности которого мы убеждаемся с помощью наших пяти чувств, пронизан другими, Высшими мирами, пропитан их энергетикой, он был создан этими мирами, их постоянное воздействие обеспечивает само его существование. Наш мир возник из Высших миров подобно тому, как звуки музыки возникают из энергии музыканта и нот, которые, в свою очередь, появились как запись музыки сфер, звучащей в душе композитора. А что такое музыка сфер, как не отражение прекрасного ритма работы творческих сил Света?

Основной принцип Природы, позволяющий человеку ее познавать, заключается в целесообразности ее процессов, в “со-образности” этих процессов цели, к которой они стремятся. А целью эволюции Космоса является достижение совершенства Света, по образу и подобию которого он создан.

Наш трехмерный мир создан по образу и подобию Высших миров, а необходимость его заключается в том, что только здесь творчество эволюции достигает напряжения, при котором потенциал сознания, который несут волны эволюционирующей жизни, может кристаллизоваться в самосознание, в самосознающую себя жизнь, в человека. И в человеке жизнь может осознать целесообразность естественных процессов и сознательно устремиться к прекрасной цели. Таким образом, поиск прекрасного является наследственной эволюционной силой. Это естественный ответ человека на что-то совершенное, к чему стремится вся природа через свои великие эволюционные силы, заложенные в каждом из нас, в каждом проявлении природы. В слове “совершенство” заключен смысл этого понятия, он созвучен понятиям “свершение”, “завершение”, “скончание чего либо”, “достижение цели”. А достижение цели начинается с осознания ее.

Но как же подступиться к осознанию немыслимого совершенства? Рерих пишет: “Не могу не вспомнить покойного друга моего поэта Блока и его глубокие слова о Несказуемом. Блок прекратил посещение религиозно-философского общества, ибо: “Там говорят о Несказуемом”. Именно, есть предел слов, но нет границы чувств и вместимости сердца. Всюду прекрасное. Все путники добра, все искатели искренние приставали к этому берегу... Та же любовь сердца вспыхивает, когда мы читаем о молниях красоты во всех заветах.

Трогателен персидский апокриф о Христе: “Когда проходил Христос с учениками, по пути оказался труп собаки. Отшатнулись ученики от тления. Но Учитель и здесь нашел красоту и указал на белизну зубов животного”.

В час отхождения вспоминает Будда: “Как прекрасна Раджагриха и скала коршуна! Прекрасны долины и горы. Вейсали, какая это красота!”

Каждый Бодхисаттва среди прочих своих выявлений должен быть совершенен в художестве”.

“Будьте совершенны”,— сказал Христос.

“Осознание Красоты спасет миры”,— сказал Рерих.

“Истина в Красоте. Космос утверждает на этой формуле эволюцию. Космос направляет мир к овладеванию Красотою”,— сказал Бодхисаттва Майтрейя.

“Сотри случайные черты — и ты увидишь: мир прекрасен”,— писал Блок. Сквозь пелену жизненных бурь совершенство мира проявляется во всех видах красоты. Красота разлита во всем сущем, она следует за каждым движением Природы, у каждого этого движения — своя красота, и все эти грани красоты сливаются воедино. Красота соединяет миры с Вершиной Бытия, и человек, идущий этим мостом, с каждым шагом преображается под влиянием неотразимого обаяния самой сути жизни.

“Будучи явлением эволюционным, связанным с материей и образованием ее форм, с одной стороны, а также с духом и сознанием человека — с другой, красота представляет собой вселенскую гармонию, порядок, само мироздание. Красота — это то, что возникает в результате борьбы Космоса с Хаосом и победы первого над последним. Спасительная сущность красоты заключается в энергетическом результате, обусловливающем гармонию в мироздании и в самом человеке. Космос рождал красоту в творческих потрясениях жизни и смерти миров, планета творила ее в гибельных конвульсиях и катастрофах, человек создавал ее, кристаллизуя в ней тяготы и страдания своей жизни”*.

Вот откуда у Достоевского: “Красота — это страшная, ужасная вещь... Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей”. Дьявол в христианской символике олицетворяет в некоторых своих аспектах Хаос, а Бог — Космос; культ Красоты, присущий Достоевскому, есть результат их борьбы в сердце писателя и победы Бога. Перипетии этой борьбы складываются в ритм, объединяющий Космос, Планету и человека, и приобщают последнего к сотрудничеству с самим Космосом, делая его сотворцом.

Красота — это знамя победы Космоса, его драгоценный опыт преодоления хаоса. Сэр Стивен Хоккинг, занимавший в Кембридже ту же должность, что некогда занимал сэр Исаак Ньютон, считается ведущим физиком наших дней. В весьма популярной книге “Краткая история времени от Большого Взрыва до черных дыр” он пишет, что он и его коллеги пришли к выводу, что Вселенная непрерывно пульсирует, то появляясь и расширяясь, то сжимаясь и сходя на нет. В этой серии существований Космоса нет ни начала ни конца. Соответственно, Большой Взрыв — это не первое и не единственное в своем роде событие. Так вот, красота — это есть понятие для обозначения того опыта, который накопил Космос в неисчислимых сериях своих существований.

То воплощение Космоса, в котором мы сейчас эволюционируем, есть реализация этого опыта. Красота явилась возбудителем развития и этого цикла Вселенной. В борьбе вновь призванных созидательных сил Природы (включая сюда и человека героического типа) с новым хаосом эта красота поможет нам снова победить, и вновь созданная в этой, теперешней битве красота приобщится к Свету неотъемлемой данью восхищения его совершенством.

Как сказал физик Хейнц Пейджес в книге “Космический код: квантовая механика как язык природы”: “Любое совершенное творение природы прекрасно, и физические теории не исключение. Уродливую теорию отличает неуклюжесть мысли, и ее трудно долго удерживать в сознании... Новые идеи поначалу кажутся нелепыми и странными, и красота их, если они правильны, начинает проступать позднее... Когда физики действительно поймут внутреннюю логику Космоса, она скажется прекрасной”.

Итак, красота разлита во всем как спасительное средство для человека от всех его бед. Для того чтобы облегчить приобщение к ней, человек имеет Культуру. Слово “культура”, как отмечал Рерих, состоит из двух корней: латинского “культ” — “служение”, и санскритского “ур” — “свет”. Культура есть служение Свету, служение Духу, служение эволюции. Культура есть система самореализации Духа, в Культуре только и проявляется Дух. Культура — явление синтетическое, ее нельзя свести к сумме Искусства, Науки, Домостроительства, Государственного строительства — всего того, что человек создал в своей борьбе. Культура есть самый дух этой борьбы, дух всеобъемлющий, требующий все большего проявления, ищущий новых форм. Сердцем Культуры является сама Красота.

Человек некультурный не может быть духовным. В нашу “фельетонистскую эпоху”, как назвал ее Гессе, упадок энергии героизма в людях привел к профанации, резкому падению, унижению всех ценностей. Все — на продажу! Появилась огромная масса псевдодуховной пошлятины. Лжеучители обещают “выходы в астрал”, “овладение скрытыми силами”, “контакты с Высшими мирами”, “слияние с Божеством”. Все это вредная чепуха. В жизни ничего не дается легко. Хорошо, что у всей этой грязной волны нет магнетизма убедительности.

Без суровой простоты, без красоты нет духовности. Человек не может приобщиться к духу помимо тех культурных богатств, которые выработало человечество на своем многотрудном пути к Свету. Все прекрасные подвиги вспыхивают новыми огнями Культуры в потемках бытия. Только приобщившись к Культуре, причастившись к этому прометеевому огню, возженному Титанами Духа в бездне прошлого, сможет человеческий дух осознать необходимость, неизбежность и красоту подвига как единственного способа разрешения проблемы земного существования. Вне Культуры нет пути.

Господствовавшая идеология рухнула, традиционные религии показали свою духовную несостоятельность, появилась масса алчных до наших душ и денег сект, государственная политика дышит изменой и коррупцией, средства массовой информации сеют яд разложения, так называемая массовая культура распаляет зачатки всех пороков. В нашей сегодняшней ситуации только культура поможет выжить, сохранить тот огонек духа, которым наделил каждого из нас Свет в начале эволюции.

В каждом человеке заложена эта искра единого Света или, точнее сказать, каждый человек в сущности своей есть эта искра Света, а все прочие компоненты его личности, его сознания — это те энергии, которые эта искра Света притянула к себе как результат бесчисленных опытов познания и преодоления всей гаммы энергий бытия, с которыми ей пришлось соприкоснуться на пути своей эволюции.

“Центр Духа связан с центром организма. Связь эта, веками известная, ни научно, ни философски не разгадана, но вместе с тем совершенно очевидна. Чаша опыта. И этим путем мы опять подойдем к творчеству мыслью — к таинственному, но непреложному “Слово плоть бысть”. Таким путем Логос воплощается и в телесное. Тайна эта явлена в каждом человеке и в каждом воплощенном духе. Бог вложил человеку вечность в сердце — обитель духа нетленна, вечна через все воплощения. И познает она свет, ибо и сама является источником света. Тонкая боль (в сердце.— Г. Я.) есть шевеление тонкой энергии, а светоносность есть один из первых признаков действия энергий этих. Когда нагнетается свет этот, когда делается видим и нашему глазу,— этот момент всегда остается жданно-нежданным. Завещано держать светильники зажженными, но момент вестника несказуем. Так несказуема и тонкая боль и завет, что радость есть особая мудрость”,— писал Рерих. Хоть об этом прямо и не сказано, но ясно ведь, что в этом отрывке он описал свой жизненный опыт. Этот же опыт преображения доступен каждому — каждый из нас есть воплощенный Дух: “Потому исповедуйте, испытывайте, ибо не знаете, где лучший час ваш и когда вспыхнет огонь над чашею накоплений. Качество мыслей будет вожатым, а ненасытная устремленность будет крылами света Софии. Ведь сиять, но не сгорать заповедано”. Как Макрокосм в бесчисленных сериях своих существований накапливает красоту своего опыта, так и Микрокосм-человек накапливает энергии своего сознания. Фактически, эволюция человека — это расширение его сознания. Расширение способности этого сознания все лучше и лучше воспринимать суть бытия — красоту.

На данном этапе эволюции человечество должно приступить к познанию красоты Высших миров. Вот почему сейчас такую небывало важную роль начинает играть искусство. Искусство влияет на сознание людей очень органично, это наиболее концентрированный и всесторонний метод приобщения к энергиям, более высоким и совершенным формам бытия. Сила убедительности искусства основана не на силе анализа или логики, а на способности воздействовать на самую суть человека, вызвать отклик его духа, вспышку искры Света, заключенного в нем, пробудить в нем ту наследственную эволюционную силу, которой является поиск Прекрасного.

“Сейчас надо мыслить об искусстве. Надо ощутить и утвердить высший проводник Духа Утешителя, писал Рерих. Новый мир идет”. Он обращался к современникам: “И вам, молодежи, предстоит одна из наиболее сказочных работ — возвысить основы культуры духа, заменить механическую цивилизацию культурой духа, творить и создавать. Конечно, вы присутствуете при мировом процессе разрушения механистической цивилизации и при созидании основания культуры духа. Среди народных движений первое место займет переоценка труда, венцом которого является широко понятое творчество и знание. Отсюда ясно, что в поколениях народа первое место займет искусство и наука. Кроме того, эти два двигателя являются там совершенным международным языком, в котором так нуждается мятущееся человечество. Творчество — это чистая молитва духа. Искусство — сердце народа. Знание — мозг народа. Только сердцем и мудростью может объединиться и понять друг друга человечество. Новые правительства напишут на знаменах своих: молитва труда, искусство и знание — и поймут, что вносящий истинную государственность не может ни на минуту забыть о подвиге жизни”. Молодыми людьми он считал молодых духом независимо от натуры. Тех, кто способен осознать всю значимость переживаемого нами времени.

Современный этап эволюции характеризуется началом изменения всех условий жизни на земле. Эти изменения вызваны сдвигом грубой части спектра энергий нашего мира, препятствующей постепенному сближению условий жизни на земле с условиями Высших миров. Происходит новое энергетическое наполнение всей жизни. Вот эта космическая причина обусловила все поражающие особенности нашего века.

Из-за низкого общего уровня сознания людей эти новые энергии не усваиваются ими, не прилагаются к новому строительству, а только теряются, поглощаемые стихийными силами, усиливая их разрушительность. А та малость, что людьми усваивается, направляется не на поиски новой гармонии с Природой и друг другом, а на новый передел и захват материальных ресурсов. Так новое вино было налито в старые мехи.

В результате мы получили экологическую катастрофу. Старые формы жизни не способны направить новые энергии, то, что мы зовем “прогрессом”, служит интенсификации человеческого обихода, подчиняя Природу обслуживанию этого обихода.

Человечество погрязло в роскоши расточения жизненных энергий и ресурсов. Лучшая его часть попала в плен технократических иллюзий. Но пароль Нового мира — “Красота!” — уже произнесен.

Мы уже говорили о том, что в переломные моменты истории, когда человечеству нужно дать новый энергетический импульс для перехода к следующему этапу, появляются героические личности, приносящие энергии, необходимые для нового толчка. Чем важнее задача, тем выше энергия героя, тем ближе она к самой сущности бытия. Приход такого героя неизбежен, через него действует само бытие. Одним из главных героев мистерии ХХ века является Николай Рерих.

“Он был послан, чтобы свидетельствовать о Свете”. “Свидетельствовать о Свете”, или стремиться изобразить свет,— это первейшая задача художника, как ее определил Леонардо да Винчи. И Николай Рерих блистательно справился с этой задачей. Почтить ученика можно воздав должное его учителю. Вспомним добрым словом учителя Николая Рериха Архипа Ивановича Куинджи. Его холсты тоже светились красками. Ходили слухи, что за холстами укреплены электрические лампочки, и многие заглядывали за них, пытаясь разоблачить фокус. Но причиной свечения красок была не электрическая энергия, а энергия высокодуховной сущности творца этих полотен.

Мощное воздействие оказывают на зрителя картины Николая Рериха. Куда-то уходит “ненавистная рознь мира сего”, и в душу приходит мир, приходят забытые слова древнего гимна: “Свете Тихий, Свете Ясный, Свете Прекрасный!” Святослав Рерих, сам прекрасный мастер, говорил: “Невыразимая аура славы, излучаемая великими произведениями,— это эманация скрытых вибраций, которые закреплены в структуре великих произведений искусства. Волшебство чувств, мыслей и сильных желаний великих мастеров пленены в произведении, изливаются на зрителя и пробуждают в нас сходные ответные чувства помимо чисто энергетического и духовного понимания того, о чем говорится. Мы открываем более совершенные сочетания и называем их прекрасными. Мы ценим более совершенное равновесие и гармонию, так как мы отзываемся на естественный эволюционный поток, выявляющий более совершенные формы и сочетания цвета, звука, слов и формы. Эти великие произведения являются кладовыми громадных энергий, которые могут активизировать и изменить миллионы зрителей и повлиять на бесчисленные поколения через весть красоты, излучающуюся из них. Такова необыкновенная власть искусства, скрытая сила, всегда присутствующая в великом произведении”.

Ярослав Мудрый писал: “Книги — это реки, наполняющие Вселенную Благодатью”. Не только книги, но и произведения всех искусств являются теми руслами, через которые человек, прикоснувшийся к ним, получает Благодать — так раньше называли тончайшие энергии Высших миров.

Флоренский писал: “…предмет искусства хотя и называется вещью, однако отнюдь не является вещь… не есть неподвижная, стоячая, мертвая мумия художественной деятельности, но должен быть понимаем как никогда не иссякающая деятельность творца, хотя и отринутая от него временем и пространством, но все же не отделимая от него, все еще переливающаяся и играющая цветами жизни, всегда волнующаяся энергия духа”. Мы все, люди,— сыны и дочери Света Незримого. Николай Рерих в такой степени воплощал этот Свет, что мы не ошибемся, если скажем, что он фактически стал источником этого Света для нас.

Картины Рериха — это окна Духа, через которые в души людей вливаются неудержимые потоки Света незримого, того Света, который образовал все миры, того Света, который скрыт в каждой человеческой душе, того Света, который принес нам великий художник, великий герой, наш великий соотечественник. Стоя у этих картин, не знаешь чему поражаться — чудесным творениям или их чудесному творцу, в котором Природа явила нам Образ человеческого совершенства.

Николай Рерих — это предтеча Нового мира. Мира новых сочетаний энергий, новой гармонии людей и Природы, нового соотношения материи и Духа. Прежде для того, чтобы убедить людей в реальности Незримого, подвижники творили так называемые чудеса — с помощью тонких энергий производили необъяснимые феномены. Николай Рерих тоже сотворил великое чудо. Среди безумия самоуничтожения, охватившего людей в ХХ веке, возник необъяснимый феномен Великого Творца, свободно и мощно заложившего основы будущей культуры, на которых будет построена новая, лучшая жизнь.

Рерих учит: “В будущем — благо. В будущем — магнит. В будущем — реальность. Любите прошлое, когда оно вынырнет из нажитых глубин, но живите будущим...

“И это пройдет”,— повторяет человек слово восточной мудрости, когда вступает в новые теснины. Именно пройдет по закону эволюции. Мыслим о будущем не законами, но очарованиями будущих совершенствований. Твердыня Союза народов, еще не сложенная на земле, уже сияет в будущем. Не углубим подробности, ибо мысль о будущем должна быть прекрасна и не вместится в экономику сегодняшних будней”.

Великая идея Мировой Общины ушла до срока с поверх-ности нашей жизни в глубины “безмолвствующего народа”. Очищенная и возвышенная страдающим сердцем народным, она просияет в положенный эволюционный срок светлым будущим всего человечества.

Николай Рерих ушел из жизни 13 декабря 1947 года. Ушел вдали от Родины, в Индии, на родине величайших Гигантов Духа. Индия особенно чуяла связь его творчества с собственным великим наследством, духовный аспект его творчества неизгладимо запечатлелся в сознании лучших деятелей и мыслителей этой страны. Индия признала его своим неотъемлемым Гуру. Николай Рерих принес свое творчество всему человечеству, но он был страстным патриотом, горячо любившим Россию. Душа его рвалась домой, но обстоятельства помешали ему вернуться. Сейчас он возвращается. Возвращается своими картинами, своими книгами, своими идеями. Возвращается к омуту одичания, в сумятицу борьбы за существование, именно туда, где он особенно нужен.

Темные силы нашей жизни по-своему отметили это возвращение. И прямыми нападениями, и в очень хитросплетенных интригах они пытаются воспрепятствовать нарастающему влиянию рериховских идей. На архиерейском соборе в 1994 году представители РПЦ отлучили от церкви последователей Рерихов и Е. П. Блаватской. В чем причина такого скандального акта? Как-то раз легендарный доктор Гааз пришел к митрополиту Московскому Филарету с очередной просьбой: способствовать освобождению невинно осужденного человека. Филарет был крут, он вспылил: “Вы надоели своими просьбами, доктор! Раз он осужден, значит, виновен!” На что Гааз вскричал: “Владыка! Вы забыли о Христе!” Филарет помолчал, опомнился и тихо ответил: “Это Христос забыл обо мне!” Христос забыл об иерархах РПЦ, и они, предоставленные собственной участи, медленно инволюционируют, уцепившись мертвой хваткой за внешние атрибуты церковности. Вот как писал об этом выдающийся русский историк В. О. Ключевский: “Христос дал истину жизни, но не дал форм, предоставив это злобе дня. Вселенские соборы и установили эти формы для своего времени, цепляясь за его злободневные условия. Они были правы для своего времени, но не право то позднее узколобие, которое эти временные формы признало вечными нормами, признав учение Христа только случайным началом церковного строительства”.

Ни Рерихи, ни Е. П. Блаватская не выступали против Православия, а в наши апокалиптические времена, когда культура атакуется со всех сторон, все люди доброй воли, казалось бы, должны объединить свои усилия, как Христос учил: “Кто не против вас, тот за вас” (Мк. 9.40). Но иерархи РПЦ предпочли принцип сатанинский: “Кто не с нами, тот против нас!”

В той действующей модели храма Христа Спасителя в натуральную величину, которую начальство построило на деньги, не поместившиеся в коробку “из-под ксерокса”, витает дух безакцизного спиртного и табака, а также нефтяной дух. Дух же Христа присутствует едва ли — Христос ведь не терпел торговцев в храме!

Конечно, в основе Православия заложено зерно Истины, но эта основа не в догмах и ритуалах, а в сердцах простых верующих, простых людей, любовно и бережно хранящих прекрасный Лик Христа.

Активно действуют враги культуры, прикрываясь именем Рериха. Много развилось разных “психопатов и кликуш”, пытающихся превратить идеи, воодушевлявшие Рериха, в новую религию. Эти попытки бесплодны и неосновательны. Время слепой веры прошло, церковь, как антиэволюционный рассадник предрассудков, отомрет “во благовремении”. Отвратно и оскорбительно видеть бескультурное копошение этих личностей, пытающихся реализоваться в “престижной” сейчас области публичной деятельности. Но что с ними поделаешь? Всякая мошкара летит на свет — таков закон природы. Завидев этих людей, будем обходить их стороной.

Конечно, никто не хочет запретить свободное изучение творчества Рерихов и высказывание идей, этим творчеством навеянных. Но сохранять при этом определенный уровень культуры обязывает сам предмет изучения.

В заключение скажем: Рерих был, прежде всего, героем. Не поклонников и исследователей ищет герой, а последователей, тех, кто пойдет с ним к его цели, к Свету.





Наталия Ковалева


СВЕТ ВО ТЬМЕ


ХУДОЖНИК-ПРОРОК

9 октября 1874 года в столичном Санкт-Петербурге появился на свет человек, которому суждено было стать легендой еще при жизни. Николай Константинович Рерих — мастер живописи, путешественник, археолог, писатель, известный педагог и общественный деятель, философ, исследователь — он был на редкость разносторонней личностью. Вдохновитель и руководитель многих прогрессивных начинаний, Рерих вместе со своей семьей объездил весь мир, создавая во многих странах подлинные центры культурного строительства. Именно поэтому день рождения художника отмечается во многих странах мира обществами его поклонников и последователей его философских идей.

Имя Н. К. Рериха осталось увековеченным в истории и благодаря Международному Пакту Рериха, или Пакту Культуры, принятому Гаагской конвенцией в 1954 году. Выдвинутый Рерихом документ, защищающий мировую культуру, а вместе с ней и все светлое, гуманное, прогрессивное, что есть на нашей планете, был признан международной общественностью, как и сама просветительская, гуманистическая деятельность семьи Рерихов. Но несмотря на его мировую известность, Н. К. Рерих оставался загадочной, необычной личностью. Это было связано прежде всего с его духовной миссией — сотрудничеством с Учителями легендарной Шамбалы, а также с необычными психическими и духовными способностями, присущими ему, как и его жене, Елене Ивановне. Николаю Константиновичу был свойствен дар ясновидения.

Одна из этих способностей — предвидение будущего — отразилась в его литературно-философском и художественном творчестве. Дар прозрения проявился в его картинах очень рано и не покидал его до конца жизни. Помимо огромных духовных накоплений, свойственных Н. К. Рериху как Архату и сотруднику духовных Учителей Шамбалы, дар пророчества объяснялся и глубокой духовной связью, существующей между ним и его Учителем. Как пишет П. Ф. Беликов в книге “Рерих. (Опыт духовной биографии)”, сюжеты многих пророческих картин и литературных произведений Н. К. Рериха были навеяны пророческими снами и видениями, которые были у Н. К. и Е. И. Рерихов и которые фактически представляли собой первые опыты передачи информации от Учителя ученикам по каналам астрального плана. Об этом П. Ф. Беликов пишет: “Многие картины Н. К. (Рериха), литературные произведения, дневниковые записи, письма, начиная с 1910 года, свидетельствуют о том, что Н. К. и Е. И. (Рерихи) интенсивно воспринимали различные указания из мира Тонкого и стремились укрепить этот канал, установить постоянный контакт с Источником, уже вполне сознательно связанным с Именем Учителя М.”.

Перед началом Первой мировой войны художник создает серию полотен, показывающих события будущего. “Меч мужества” (1912) — огненный ангел приносит спящим у стен замка стражам “меч мужества” для охраны своего города. “Пречистый град — врагам озлобление” (1912) — темные силы окружили прекрасный белокаменный город, угрожая ему гибелью. “Город осужденный” (вариант названия — “Град обреченный”, 1914) — гигантский змей обвился кольцом вокруг стен города, закрыв входы и выходы, словно образовав магический круг зла. Эту картину приобрел в собственность М. Горький, назвав Рериха “величайшим интуитивистом современности”. “Крик змия” (1913 —1914) — среди острых пустынных скал поднимается к небу голова вещего змея; он кричит, словно пророча людям несчастье. “Зарево” (1914) — средневековый замок объят огнем, а у входа стоит рыцарь с мечом — он не в силах что-либо изменить. “Дела человеческие” (1914) — перед скорбными седыми старцами, словно сошедшими с древнерусских икон, лежат развалины некогда цветущих городов. На картине “Короны” (1914) три короля сражались на берегу моря, а короны их, поднявшись над головами, уплывали в небо. Картина была написана задолго до того, как всем стал ясен ее политический смысл, и посетители выставок, видевшие эту картину, недоумевали, что бы могла значить изображенная на ней аллегория. Политические события в мире Рерих мог предвидеть более точно, чем самые опытные политики тех времен. Также и перед началом Великой Отечественной войны гениальный художник показал будущее Родины в своих изумительных по красоте и силе полотнах. В картине “Весть Тирону” (1940) нашло отражение даже то обстоятельство, что Родина оказалась застигнутой вероломством врага врасплох, несмотря на все предупреждения о готовящемся нападении. Точно так же христианский святой Федор Тирон во время гонений на христиан был предупрежден о готовящейся опасности, но не внял предупреждению. Он был схвачен врагами и казнен. Но и финал войны — победный для России — тоже был показан Николаем Рерихом в его картинах еще тогда, когда никто не знал, кем будет одержана победа. Рерих же не сомневался в победе России с самого начала войны. На его полотнах, посвященных военной тематике, во всей своей красоте и светлой мощи вставали бессмертные образы народного эпоса — древнерусские богатыри и святые подвижники, заступники народа.

Но, пожалуй, самый таинственный цикл своих картин-предсказаний мастер посвятил событиям недалекого будущего всей планеты. Об этих событиях говорили знаменитые пророки и ясновидящие всех времен, предсказывающие человечеству эпоху сложных и драматичных перемен, названную благодаря библейскому пророчеству Иоанна Хризостома Апокалипсисом.

На одной из картин Н. К. Рериха — “Ангел Последний” (картина была написана в 1912 году, вариант ее был создан художником в 1942 году) — тема апокалиптических времен представлена во всем ее грозном величии. На фоне сумрачного небосклона на пронзительно-ярких столбах света огненный Ангел Апокалипсиса держит в руках свиток и меч. Что записано в этом кармическом свитке? Все дела человеческие, все наши заслуги и прегрешения… Чего же окажется больше — добра или зла, совершенного нами? И что ждет род людской — кара или оправдание со стороны Сил Высших? Лик Ангела на полотне суров, и языки небесного пламени окружают земные города…

Еще одна знаменитая картина художника — “Армагеддон”. Полыхающее пламя поднимается из стен дворцов и зданий. На фоне темной ночи и языков огня толпы людей, словно тени, длинными рядами идут куда-то. Куда же спешат люди из пылающих городов? На Страшный Суд? В картинах Рериха, посвященных апокалиптической тематике, запечатлено предчувствие грядущих мировых перемен, но полотна художника не создают давящего, угнетающего настроения. В них выражен не страх приближающейся беды, а величие и значительность предстоящих человечеству планетарно-космических событий. Чувствуется в полотнах мастера и тревога за судьбы людей. Правильный ли путь развития выбрало для себя человечество? Может ли высокий уровень научно-технического развития заменить духовность и нравственность? Не заслонили ли потребительский стиль жизни и погоня за материальным благосостоянием истинного, великого, духовного смысла жизни — смысла, о котором возвещали все духовные Учителя человечества?

Сам художник в своих литературно-философских работах подчеркивал, что ответы на вопросы о будущем современной цивилизации давались человечеству многими духовно-философскими учениями с древнейших времен человеческой истории. Если в древности эти знания излагались в форме религиозно-мистических откровений, то в наши дни лучшие умы человечества заговорили о них языком науки.

Мир знает Николая Рериха в основном как великого художника. Но Рерих был еще и крупнейшим ученым и писателем. Далеко не все выдающиеся писатели смогли оставить миру столько замечательных, оригинальных очерков, рассказов, эссе и повестей, сколько оставил художник Рерих.

Его литературным произведениям свойствен удивительно красивый, внутренне музыкальный, ритмичный слог. Литературно-философские работы художника своим стилем напоминают древние сказания, написанные фактически белым стихом. Завораживающий ритм повествования целиком захватывает внимание читателя, делая его как бы участником описываемых событий…

Во многих своих произведениях — стихах и прозе — Рерих отразил и таинственный процесс общения с его духовным Учителем, Махатмой М. Таков сборник его стихов “Цветы Мории”, который фактически предваряет первую книгу из серии “Агни Йога” — “Листы Сада М”. О необычных стихах Н. К. Рериха и глубинах духовного откровения, раскрытых в них, П. Ф. Беликов писал в уже известной нам работе: “В стихотворениях сборника “Цветы Мории” по-следовательно отражен процесс развития общений с Учителем, и у Н. К. (Рериха) было полное основание в письме к В. А. Шибаеву сослаться на то, что эту книгу не понимают. Действительно, в таком аспекте она не рассматривалась, и это обязывает каждого по-новому прочесть ее. “Цветы Мории” изобилуют автобиографическим материалом первостепенной важности, так как этот материал непосредственно связан с установлением контактов между Н. К. (Рерихом) и Учителем”.

Говоря об особом значении и месте, принадлежащих Н. К. Рериху в отечественной литературе, нельзя не упомянуть тот факт, что Рерих-писатель стал известен миру раньше, чем Рерих-художник. Первые литературные труды Николая Рериха увидели свет, когда их автору едва минуло пятнадцать лет. Литературное наследие великого мастера живописи удивительно разнообразно: стихи и научные статьи, общественно-политические и художественные очерки, эссе и рассказы, исторические и художественные повести, путевые заметки и очерки, работы по истории, археологии, искусствоведению, этнопсихологии, философии, культурологии, истории науки, естествознанию и многим другим темам. Но, наверное, особенно замечательны литературные работы художника, посвященные истории духовной культуры Востока и мировому философско-эзотерическому наследию.

Вместе со своей женой — Еленой Ивановной Рерих — Николай Константинович глубоко изучил духовную культуру Востока и его тысячелетние духовно-философские традиции. Кроме способности интуитивного прозрения в судьбы мира, художник обладал еще и великим духовным знанием, доступным ему как Посвященному в тысячелетнее эзотерическое наследие Востока. Архаичная и практически неизвестная на Западе культура эзотеризма содержит в себе настоящие духовные сокровища. Предугадав узловые проблемы современной цивилизации и указав пути их преодоления, древняя мудрость Востока стала источником подлинных мировоззренческих и нравственных ориентиров для всех, стремящихся к истинным знаниям…

Основные идеи духовно-философского наследия Востока нашли отражение в литературном творчестве Николая Рериха. В увлекательной художественной, а подчас и поэтической форме художник изложил многие кардинальные положения древней мудрости Индии. Не обошел он молчанием и главный духовный феномен Востока — легендарную Шамбалу и учение, переданное нашей цивилизации Великими Учителями Востока, чтобы помочь нам в трудное время смены космических эпох.

Об основных идеях Агни Йоги Н. К. Рерих просто и доступно писал в своих литературных работах: “Традиция Вед указывает, что близко время, когда новые энергии, ближе всего энергии Агни — Космического огня — приблизятся к нашему плану и создадут новые условия для жизни. Время начала приближения этих энергий исчисляется в сороковых годах нашего столетия. Брамачарии ашрамов Шри Рама-кришны и Свами Вивекананды подтвердили нам эти даты и всю указанную традицию.

Учение о жизни Махатм Гималаев определенно говорит о том же. Агни Йога в полном согласии с новыми проблемами науки намечает знаки изучения стихий и тончайших энергий. То, что недавно общо называлось учением воли и сосредоточения, то Агни Йога вправляет в целую систему овладения окружающими нас энергиями. Через расширение сознания и упражнение организма среди условий современной жизни эта синтетическая Йога строит счастливое будущее человечества. Она говорит: не уходите от жизни, развивайте способности вашего аппарата и поймите великое значение психической энергии — человеческой мысли и сознания как величайших творящих факторов”. (Н. К. Рерих. Сердце Азии.— В сб. “Знак эры”. М., “РИПОЛ классик”, 2003.)

В свое время о тесной связи социальных и космических явлений, о взаимозависимости между природой и обществом говорили ученые-космисты Вернадский, Циолковский, Чижевский и многие другие. Русский космизм как интереснейшее научное течение ХХ века в какой-то мере возродил в современной науке свойственные древним эзотерическим традициям представления о взаимосвязи природных и социально-духовных явлений. Смелые выводы ученых-космистов получили подтверждение в учении Живой Этики…

Рассматривая основные положения Агни Йоги, Рерих подчеркивал выводы этого учения о взаимосвязях между уровнем духовного развития человечества и влиянием новых видов космических энергий на здоровье людей.

“Агни Йога приходит ко времени. Кто же иначе скажет, что эпидемии инфлюэнцы должно лечить психической энергией? Кто же обратит внимание на новые виды душевных, мозговых и сонных заболеваний? Не проказа, не старая форма чумы, не холера страшны. К ним имеются предохранительные меры. Но следует задуматься над новыми врагами, созданными современной жизнью. Нельзя к ним применять старые средства, но новый подход создается расширением сознания.

Можно проследить, как в течение тысячи лет шли волны болезней. По этим знакам можно составить любопытную таблицу человеческих уклонов, ибо болезни показывают негатив нашего существования”. (Н. К. Рерих. Сердце Азии.— В сб. “Знак эры”. М., “РИПОЛ классик”, 2003.)


МАХАРИШИ РЕРИХ

Рерих был не только великим художником и мыслителем. Он был еще и великим человеком, гуманистом в самом прямом смысле этого слова. Все, кому посчастливилось хотя бы раз лично встретиться с ним, говорили о том, насколько необычное, потрясающее, запоминающееся на всю жизнь впечатление производил на людей выдающийся русский просветитель. Весь его образ излучал духовную силу, которой он щедро делился с окружающими людьми. Это не осталось не замеченным ими, особенно на Востоке, мудрые и проницательные жители которого издавна умели проникать в духовную суть встретившегося им человека. Однажды во время встречи с Н. К. Рерихом известный во всем мире индийский ученый Джагадиш Чандра Бос провел интереснейший эксперимент по воздействию аурических излучений человека на состояние растений. В присутствии Рериха индийский ученый ввел в одно из растений, находившихся в его лаборатории, смертельную дозу яда, сказав Рериху, что от этой инъекции растение должно мгновенно погибнуть. Однако видимых изменений с растением не произошло. Бос вторично сделал растению смертельную инъекцию, и вновь это не отразилось на состоянии цветка. Тогда взглянув на Рериха, ученый попросил его отойти от растения на приличное расстояние и ввел тот же самый препарат в цветок еще раз.

На этот раз растение действительно моментально завяло. Бос так сообщил Рериху результаты своего эксперимента: “Я так и думал, что в присутствии некоторых личностей действие ядов не может сказаться в полную силу”. Под “некоторыми личностями” индийский исследователь имел в виду высокодуховных людей, аура которых обладает сильнейшим целительным воздействием на все окружающее, и прежде всего на живые организмы.

По свидетельству одной из ближайших сотрудниц Рерихов в США, Зинаиды Фосдик, и Елена Ивановна, и Николай Константинович обладали также способностями к целительству, но никогда не афишировали их и применяли только в особых случаях.

Необычные духовные возможности великого русского художника проявлялись во многих областях его жизни и творчества. Во время жизни в Индии с Рерихом произошел характерный случай: увидев недавно написанные им картины, к художнику пришла группа альпинистов с настойчивым вопросом: не поднимался ли господин Рерих с членами его экспедиции на Эверест? Этот вопрос беспокоил альпинистов не случайно. Они установили последний рекорд по подъему на тогда еще не покоренный Эверест и, разумеется, ни с кем не хотели делить пальму первенства. Между тем на одной из картин Рериха, изображающих Эверест, они узнали характерный глетчер, увидеть который можно было лишь поднявшись на ту рекордную высоту, которая совсем недавно была покорена их группой. Рерих успокоил спортс-менов, сказав, что на Эверест он не поднимался и не собирается этого делать. Как он объяснил им свою загадочную способность видеть невидимое обычным людям — неизвестно. Но необычные духовные способности русского путешественника, да и остальных членов его семьи не остались незамеченными на Востоке, где довелось ему прожить многие годы. Местные жители долины Кулу в Индии, где поселилась семья Рерихов, называли художника не иначе, как Махариши Рерих (“Махариши”, санскр. — “Великий святой”) и Гурудэв (“Божественный Учитель”). Простой народ чувствовал огромную духовную силу русского мастера.

Эта сила отразилась и в его бессмертных полотнах. Многочисленные поклонники творчества художника утверждают, что в его картинах заключены духовные знания и мощные гармонизирующие энергии, и эта точка зрения абсолютно справедлива.

В философском учении Рерихов много говорится о духовном и энергетическом воздействии произведений искусства на человека. С точки зрения эзотерической философии картина представляет собой подлинное окно в другой мир, в иное измерение. Эзотерическая философия Востока утверждает, что мысли и чувства людей энергетичны. Следовательно, все предметы окружающего нас мира окутаны мысленными полями людей, поневоле заряжающих эти предметы своей энергетикой. Эти мысленные заряды несут в себе и произведения искусства. Они хранят в себе мысли и чувства художника, работавшего над ними. Кроме того, сюжет любого живописного произведения часто связан с какой-то идеей. И сама идея картины, и мысленное поле ее творца остаются в ней навсегда, с момента ее появления на свет. Об этом удивительном явлении говорил еще Рембрандт, считавший, что каждый мазок кисти запечатлевает на холсте не только какой-то образ, но и мысли творца, работающего над ним. В процессе создания картины художник вкладывает в холст и краски свою психическую энергию, а вместе с ней свои мысли. Так на холсте образуется поле тонких энергий, мыслеэнергий писавшего ее живописца. А духовно развитый, энергетически сильный человек, увидев подобное творение, воспринимает эту информацию — т. е. основную идею картины — на сверхсознательном, интуитивном уровне. Через картину сознание человека как бы прикасается к духовному миру ее творца. И чем духовнее и энергетически сильнее художник, тем большее влияние будут оказывать на людей его картины. Мысленное поле любой картины производит на зрителей определенное психоэнергетическое воздействие. Большинство людей его сразу не замечают, так как воздействие это происходит на подсознательном, точнее, сверхсознательном уровне. Но тем не менее, если сюжет картины глубоко духовен по своей сути и живописец, написавший ее, был по-настоящему талантливым человеком, такая картина будет оказывать на зрителя сильнейшее облагораживающее духовное влияние, как бы поднимая его сознание до уровня сознания писавшего ее художника. Об этой эзотерической стороне живописи Н. К. Рерих впоследствии передавал своему ученику Б. Н. Абрамову: “В творчестве светоносном, совершаемом рукой человеческой, запечатлеваются и кристаллизуются высшие энергии. Происходит как бы выражение в плотных формах невидимых тонких энергий. Это как бы низведение пространственного огня с Неба на Землю и попытка утвердить его в образах уже чисто земных. И краски, и полотно, и кисти — земные, но идея, воплощенная в полотне, уже от Высшего мира. Так объединение двух миров происходит воочию, явно, оставляя после себя конкретные формы этого объединения. Не видимый простому глазу аспект этого творчества проявлен в том, что пространственный огонь коагулирован в кристаллических огненных образованиях, окружающих видимую, плотную, форму творения и не видимых физическим глазом, но тем не менее реально существующих в пространстве и составляющих как бы душу каждого истинного произведения искусства. Основная мощь видимых творений в невидимости. Каждый великий труженик искусства является Прометеем, овладевшим пространственным огнем и принесшим его на Землю, Прометеем, прикованным к скалам Земли и могущим выразить этот огонь не иначе, как в плотных, физических формах”. (“Грани Агни Йоги”, т. 10, 537.)

Важнейший в истории культуры вопрос — это качество воздействия произведений искусства на сознание человека. Ведь каждое художественное полотно, каждая скульптура или музыкальное произведение несут в себе, помимо идеи, еще и энергетику своего творца. Эту эзотерическую основу творчества не следует недооценивать. Ведь каждое произведение искусства может нести в себе разную энергетику. Гениев и даже просто по-настоящему талантливых творцов на свете не так уж и много, не говоря уже о том, что бывают и худшие варианты — когда произведение искусства несет не положительную, а отрицательную энергоинформацию. В Агни Йоге неоднократно говорится, что насыщенные негативной энергетикой полотна, скульптуры и музыкальные ритмы таят в себе настоящую опасность, которую мало кто замечает.

Кроме того, сила воздействия произведений искусства, в частности живописи, на психику человека такова, что однажды увиденное произведение может оказывать влияние на подсознание человека в течение достаточно большого периода времени, а не только во время его непосредственного восприятия. С другой стороны, именно это обстоятельство делает картину мощным средством духовного развития целых поколений людей, если написавший ее художник обладал высокой нравственностью и духовностью.

Следует учитывать и еще одно обстоятельство: психическая энергия, заключенная в картине, не рассеивается с течением времени, а, наоборот, усиливается. Это вполне объяснимо: если на протяжении многих лет произведения искусства были объектом внимания — а следовательно, и концентрации психической энергии — большого числа людей, эта энергия поневоле создает около них настоящие энергоинформационные поля. Ведь контакт вдумчивого зрителя с картиной — настоящий энергообмен: человек получает от полотна некую энергоинформацию и вкладывает в него другую. Именно поэтому древние иконы, даже если их писали не гениальные иконописцы, имеют очень сильную ауру. Они как бы намолены, заряжены энергией нескольких поколений. Естественно, что чем сильнее изначальное психоэнергетическое поле произведения искусства, тем быстрее оно превратится в подлинный энергетический магнит. Как, например, и произошло с картинами Рериха, стабилизирующими и физическое, и психическое состояние людей благодаря вложенной в них позитивной духовной энергии. Многие искусствоведы и психологи утверждают, что картины Рериха оказывают на зрителей не только эмоциональное воздействие, но и сильнейшее духовное и даже физическое влияние. Это мнение было подтверждено научными исследованиями, проведенными группой врачей из США. Когда Рерих со своей семьей был в Америке на открытии своей персональной художественной выставки, врачи одной из клиник провели интереснейший эксперимент: они взяли под наблюдение две палаты, где находились больные с одинаковыми заболеваниями одной и той же степени тяжести. В одной палате медики повесили картины Рериха, в другой — нет и стали наблюдать процесс выздоровления. Больные из палаты, где находились картины, выздоравливали в среднем в три раза быстрее. Данные этого эксперимента были опубликованы в одном из американских медицинских журналов того времени.

В записях Б. Н. Абрамова о психоэнергетической стороне творчества великого мастера говорится: “Уже понимаете, что каждое полотно — это кристаллы сгущенного Света, собранного в определенных сочетаниях в форме картин. Каждый смотрящий на нее вступает в соприкосновение с энергиями огней, в ней заключенных. Отсюда проистекает и то влияние на посетителей, которое оказывают предметы творчества рук человеческих, созданных при участии огней духа. Человек может не отдавать себе отчета в том, что происходит, и тем не менее воздействие от этого не уменьшается. Сознательное отношение к явлениям такого порядка еще более усиливает эффект. Таким образом, значение выставки картин Гуру имеет очень большой и глубокий смысл, оставляя неизгладимый отпечаток на сознании. Многие хотя и не понимают того, что происходит, но все же чувствуют нечто необъяснимое, не поддающееся выражению словами. Если бы со стороны Тонкого мира было бы можно взглянуть, то увидели бы, как облако Света стоит, окружая собранье полотен, и отсвет его озаряет окружающее пространство. Произведения истинного искусства действительно служат источником Света, не меркнущего во времени”. (“Грани Агни Йоги”, т. 5, 516.)

Одна из главных загадок рериховских полотен заключается в их необычном колорите. Краски на картинах художника словно светятся, а его палитра состоит в основном из чистых, ясных тонов. В этом отношении колорит картин Рериха напоминает краски Андрея Рублева, тоже необычайно чистые и яркие. Благодаря знакомству с эзотерической философией Востока Н. К. Рерих знал о воздействии на организм человека цвета и звука. И то и другое на тонкоматериальном плане пространства представляет собой определенные волны энергии, не воспринимаемые обычным зрением, но тем не менее оказывающие сильное воздействие на организм человека. В астральном пространстве существуют определенные волновые и энергетические соответствия между цветом и звуком. Эти соответствия интуитивно улавливали многие утонченные в духовно-психическом отношении мастера живописи и музыки, такие, как Скрябин, Дебюсси, Врубель, Чюрлёнис и наш рано ушедший современник К. Васильев: они слышали неслышную другими музыку, когда писали свои картины. И наоборот, когда они сочиняли музыку, перед их мысленным взором в пространстве возникали определенные цветовые сочетания и целые живописные образы. Это еще раз подтверждает, насколько все в природе взаимосвязано и представляет собой те или иные виды энергий, еще не изученных нами. Гармоничные звуки и краски оказывают на здоровье людей положительное влияние, дисгармоничные — отрицательное. Сотканные из гармоничных цветоволн картины Рериха неизменно оказывают на людей гармонизирующий, целительский эффект. Цветотерапия начала практиковаться во всем мире совсем недавно. Рерих же применил ее принципы в своем творчестве, использовав на благо людей, задолго до того, как об этом заговорили ученые.

Великий художник, мыслитель, бесстрашный исследователь, выдающийся общественный деятель и просветитель, наконец подлинный духовный Учитель, признанный последователями эзотерического знания во всем мире, Рерих был и остается уникальной, величайшей личностью своей эпохи. Руководитель Белого Братства и личный Учитель Н. К. Рериха, Махатма М., сказал о нем в своем послании Б. Н. Абрамову: “Высокий Дух приходил в мир и оставил в нем свой жемчужный узор на века. Эволюция планеты получила мощный импульс. Рукотворчество великого художника имело мировое признание. Это бесспорно. Но огромное поле незримой деятельности его духа еще будет давать свои огненные следствия на протяжении многих столетий. Эта сторона его активности еще понимается мало, но завесу приоткрывают его книги и рукописи. Жил жизнью и интересами всей планеты и принимал участие в движениях и начинаниях, предуказанных Нами. Идея Знамени Мира, охраны сокровищ искусства и памятников — Пакт Мира, объединение лучших представителей человечества под стягами культуры,— все это прообразы тех форм жизни, в которые выльется судьба планеты в наступающей Светлой Эпохе Матери Мира. Он провозгласил понятия и идеи, до него не признаваемые человечеством,— идеи, признание которых потребует времени и борьбы, но без проведения которых в жизнь Земле грозит катастрофа. Его предвидение хода мировых событий носит планетарный характер. Исполнителем Великой Миссии Света, Посланником Иерархии был на Земле этот великий художник, философ, путешественник, археолог и человек великого сердца, всю свою жизнь отдавший на служение человечеству. Не будем считать его мертвым, ушедшим из мира, но поймем, что огненная деятельность такого Духа и служение его Свету не прерываются смертью. Смерть для тех, кто верит в нее и думает умереть, но венец сознательного бессмертия — удел Духов Великих”. (“Грани Агни Йоги”, т. 12, 770.)

ПРАВДА И МИФЫ О РЕРИХЕ

Едва ли существовали когда-либо великие люди, у которых не было врагов. Николай Рерих не стал исключением из этого правила. И при жизни, и после смерти у Рериха было огромное количество восторженных почитателей по всему миру, но были и непримиримые враги. Масштабность личности Рериха и духовная миссия, которой он был облечен, оказались слишком велики, чтобы силы зла не отреагировали на это. Их главным оружием против художника всегда выступали ложь и клевета. Что удивительно — клеветнические кампании против Рериха не прекратились и по сей день. Так, несмотря на то, что весь мир по праву считает Н. К. Рериха крупнейшим культурным деятелем планеты, просветителем и гуманистом, узкий круг “заинтересованных лиц” из России с некоторых пор пытается создать великому русскому художнику совсем иной имидж. Второй раунд клеветнических измышлений вокруг имени Рериха начался в 1994 г. Именно тогда дьякон А. Кураев, журналист О. Шишкин и востоковед А. Сенкевич, к которым впоследствии присоединился некто А. Дворкин, в свое время эмигрировавший в Израиль и пятнадцать лет проживший за рубежом, чтобы затем вернуться в Россию — не иначе как во спасение российской культуры! — вдруг начали потчевать общественность сенсационными сведениями о том, что известный всему миру художник и путешественник на самом деле был якобы создателем новой религии (да еще и сатанинской!) и шпионом НКВД! А многолетняя Трансгималайская экспедиция, восхитившая результатами своей работы весь научный мир, была вовсе и не научным предприятием, а... военным походом, целью которого было свержение законного правительства Тибета и установление на его территории коммунистического режима! Кроме того, никакой Шамбалы не существует, философское учение Живой Этики — плод труда самих Рерихов, а в Москву в 1926 году Рерихи приезжали не для того, чтобы передать Советскому правительству письмо Махатм, а для того, чтобы получить от НКВД сверхсекретное задание и приступить к его выполнению… Таковы были заявления Кураева, Шишкина и Сенкевича, выступивших по радио и в прессе со своими сенсационными “разоблачениями”.

Удивительно, конечно, как все эти доселе неизвестные рериховедам “занятия” сочетались с известной всему миру культурной, научной и пацифистской деятельностью великого русского художника. Но еще более удивительными предстают взору любого мыслящего читателя те “аргументы”, которые приводят в своих трудах “разоблачители” знаменитого живописца.

Самое серьезное на сегодняшний день исследование, в котором утверждается причастность Рериха к деятельности НКВД, принадлежит перу журналиста Олега Шишкина. Года два тому назад этот автор выпустил в свет книгу под названием “Битва за Гималаи” с броским подзаголовком “НКВД: магия и шпионаж”. А чтобы читающая публика не сомневалась в правдивости приводимых автором сведений, к названию своей книги Шишкин предусмотрительно добавил подпись: “Документальная повесть”. Но недаром ироничный Козьма Прутков советовал: “Если на клетке слона прочтешь надпись “буйвол”, не верь глазам своим”. Подлинных документов, доказывающих причастность Рериха к шпионажу, в книге, как и следовало ожидать, не оказалось. Зато более чем странных утверждений, не подкрепленных ничем, кроме буйной фантазии автора, в работе явно переизбыток.

Какие же “страшные тайны” из жизни Рерихов поведал миру Шишкин, видящий в Рерихе не исследователя и философа, а шпиона НКВД? Журналист-исследователь убеждает читателей в том, что о существовании Шамбалы и духовных Учителей Востока Рерих впервые узнал в… ОГПУ, куда его пригласили во время посещения им Москвы в 1926 г. А сами чекисты, как недвусмысленно намекает Шишкин, узнали о Шамбале благодаря… спиритическим сеансам! Зачем же чекисты рассказали Рериху о Шамбале? Оказывается для того, чтобы предложить ему отправиться в Тибет на поиски загадочной страны. Хотя в действительности Шамбала была совсем не нужна НКВД. Сотрудники ОГПУ соблазнили простодушного художника идеей поиска легендарной страны только для того, чтобы использовать его поход в Тибет в своих целях. И на самом деле известная всему миру научная экспедиция Рерихов в Гималаи (целиком и полностью финансированная США, о чем в архивах имеются соответствующие документы!) была вовсе не научной экспедицией, а военным походом. Правда, Шишкин признает, что американские бизнесмены выделили Рериху чуть ли не миллион долларов (по тем временам — огромная сумма) на осущест-вление научных исследований в Тибете. Но в другой главе своей книги автор утверждает, что в Москве чекисты одарили знаменитого художника просто несметными сокровищами для того, чтобы отправить его в Тибет во главе вооруженного до зубов диверсионного отряда.

Почему же имеющий международный авторитет борца за мир и культуру Рерих, к тому времени уже начавший свою многолетнюю экспедицию, вдруг решил стать террористом и диверсантом? Шишкин объясняет столь крутой поворот в судьбе художника предельно “логично”. Просто в благодарность за баснословные суммы, переданные ему чекистами, Рерих обязался оказать ОГПУ одну услугу. Какую именно? Да так себе, пустячок. Проходя по Тибету, выдающийся художник мимоходом должен был поднять там вооруженное восстание, свергнуть законного правителя страны — далай-ламу, самому (!) сесть на его место и… установить на всей территории Тибета коммунистическую диктатуру — не больше не меньше! Именно для завоевания Тибета, а не для обороны от местных банд, грабящих караваны, подчеркивает Шишкин, экспедиция Рериха везла с собой целых два ящика с винтовками и патронами. Что, конечно же, должно было повергнуть в ужас регулярную армию всей страны. Впрочем, по утверждениям журналиста, антиправительственное восстание, организованное экспедицией, должны были поддержать и отряды Красной Армии, ожидающие сигнала где-то на границах.

Одно непонятно: почему Шишкин и другие сторонники подобной версии о целях Трансгималайской экспедиции Рериха не приписывают художнику желание завоевать заодно с Тибетом и Великобританию? Ведь Тибет в то время находился под ее протекторатом, как и Индия. И чтобы установить в этом регионе мира коммунистический режим, надо было свергнуть не только далай-ламу, но и английское владычество…

Претендующая на статус “документальной повести” книга Шишкина в действительности не тянет даже на бульварный детективный роман. И все по одной причине — отсутствие хотя бы элементарного правдоподобия в утверждениях автора, не говоря уже об их соответствии подлинным документам, имеющимся в архивах разных стран.

Но попробуем все-таки обратиться к исторической стороне вопроса.

Настоящие, серьезные попытки разобраться в том, мог ли Рерих в действительности работать на советскую разведку, были сделаны еще при жизни художника. И впервые этот вопрос подняли не “документалисты” вроде Олега Шишкина, а сотрудники одной из сильнейших спецслужб мира — британской “Интелледжент Сервис”. Опасаясь роста национально-освободительной борьбы в Тибете, британские спецслужбы подозревали в шпионаже любого иностранца, появившегося на территории подвластного им государства. Английская разведка постоянно следила за передвижениями экспедиции Рериха по Тибету и, более того, мешала ее продвижению в глубь страны всеми возможными способами — от дипломатических ухищрений до вооруженных провокаций, совершаемых руками местных полудиких кочевников-бандитов. Особую роль в попытках не допустить продвижения экспедиции во внутренние районы страны сыграл резидент английской разведки в Тибете полковник Бейли. В отличие от Кураева, Шишкина и Сенкевича, пытающихся доказать то, чего не было, полковник Бейли и его коллеги имели вполне полную и объективную информацию о деятельности экспедиции Рериха в Тибете. И если бы английским “джеймсам бондам” в самом деле удалось добыть хоть малейшее доказательство сотрудничества Рериха с советской разведкой, эхо подобного разоблачения моментально облетело бы весь мир и стало на Западе настоящей сенсацией. Не забудем, что имя русского художника принадлежало к числу самых громких имен его эпохи. Но сенсации не состоялось. Работа лучших профессионалов сильнейшей разведки мира не смогла обнаружить ни малейшего факта причастности художника к деятельности НКВД.

Откуда же появилась “утка” о сотрудничестве Рериха с советской разведкой? Эта легенда имеет давнюю историю. Впервые подобные слухи были запущены в печать антисоветски настроенной частью русских эмигрантов. Как извест-но, во время Великой Отечественной войны вся русская эмиграция разделилась на два лагеря: сторонников победы России (хотя бы и “коммунистической”) и “пораженцев”, считающих, что победа Гитлера и крах советской власти будут лучшим исходом для страны, чем сохранение ею национальной независимости, но под властью большевиков. В числе сторонников победы СССР оказалась истинная русская интеллигенция, в том числе и представители аристократии (одним из которых был светлейший князь Феликс Юсупов).

Николай Рерих, будучи истинным патриотом России, не считал себя ни эмигрантом, ни антисоветчиком. Вполне трезво оценивая и худшие, и лучшие стороны большевистской власти в России, он тем не менее всегда выступал в защиту Родины и во время Великой Отечественной войны открыто встал на сторону СССР, организуя сборы средств в пользу Советского Красного Креста и Красной Армии. Это вызвало к Рериху особую ненависть со стороны антисоветски настроенных эмигрантских кругов и, как следствие, поток самой грязной клеветы в адрес художника в принадлежащих им газетах. Именно в русской эмигрантской прессе и появились утверждения о том, что г-н Рерих не только перечисляет свои личные средства в пользу России и Красной Армии, но и работает на советскую разведку…

Разумеется, рассказам о “шпионе Рерихе” и в России, и за рубежом мало кто верит. Более того, всех мыслящих людей возмутили попытки низвести великого русского художника и мыслителя до уровня банального шпиона. С самого начала клеветнической кампании против Рериха возмущенные отклики по поводу обвинений художника в шпионаже стали приходить даже из-за рубежа, в частности от директора Нью-Йоркского музея Н. К. Рериха г-на Даниэля Энтина. Что же касается уровня аргументации “обвинителей” Рериха, то он, как мы видели, говорит сам за себя. Остается лишь в очередной раз согласиться с известной мудростью о том, что клевета является оружием, поражающим гораздо больше того, кто его использует, чем того, на кого оно направлено.

Сам Николай Константинович в свое время писал: “Чем выше идеал, тем больше псов его облаивает”. Этот афоризм как нельзя более точно отражает суть нападок на Рериха. Великий художник являлся слишком ярким идеалом подлинного гения и духовного учителя, чтобы силы тьмы могли не заметить его — и не отреагировать на всю его деятельность свойственным им образом. И сегодняшние попытки облаять этот высокий идеал — лишнее подтверждение его жизненности и актуальности и для нашего времени. Но сколько бы ни старались мракобесы затмить Светоч великого имени, это им никогда не удастся. “И Свет во тьме светит, и тьма его не объяша”,— цитировал Рерих в одной их своих работ слова православных старцев...

Сам Рерих — это огромный, неугасимый, зовущий Свет во тьме нашей смятенной и сложной эпохи. Он светил, светит и будет светить, освещая Путь во тьме миллионам.

2001.





Сергей Эрнст


Н. К. РЕРИХ


В истории современной русской живописи художническая индивидуальность Рериха рисуется, при всем ее идейном контакте с последними достижениями и открытиями в этой области, обособленной, своеобычной и, может быть, несколько неожиданной…

Начиная с тем Рериха — этих древних величественных видений, его понимания формы, любимого подбора красок — богатых, мерно звучащих золотисто-зеленых, пурпуровых, пламенно-синих тонов, которым всегда верен мастер, и кончая его характером, сильным и настойчивым, горячо смотрящим в жизнь, все рисует художника сыном не нашего века, а мастером той драгоценной целостности и энергии, того пафоса, что знали Избранные в старые времена.

Поистине Рерих несет в себе древнюю, непреклонную веру и очарование единым — нетленной радостью искусства; и всеми делами жизни: своим личным творчеством, своими писаниями, своим собирательством старины, своей общественной деятельностью исповедует их всегда, исповедует так же просто, скромно и действенно, как исповедовали когда-то.

***

Николай Константинович Рерих, старший сын Константина Федоровича Рериха и его супруги Марии Васильевны, урожденной Калашниковой, родился 27 сентября (9 октября по новому стилю) 1874 года в С.-Петербурге, где его отец, юрист по образованию, имел большую известную нотариальную контору.

Детство будущего художника протекало в родном доме, в обстановке совершенно далекой от интересов искусства — К. Ф. Рерих был близок к Вольно-экономическому обществу, дружил с Кавелиным, занимался вопросами народного образования, своей конторой и на искусство смотрел глазами делового человека. Мальчик рос, таким образом, вдали от художества и поэтому не сразу, не непосредственно открылось ему то, ради чего он был призван.

В 1883 году Рерих поступает в гимназию Мая, через которую прошло столько славных наших сограждан. В последних классах у него появляется громадный интерес к естественной истории, совершенно не удовлетворявшейся гимназией, и Рерих много работает в этой области самостоятельно; особенно плодотворны в этом отношении были летние месяцы, проведенные в отцовском имении Извара Петербургской губернии — здесь он увидел и полюбил навсегда северную великую природу, полюбил высокое прозрачное небо, серебристо-серую кипень облаков, леса бескрайние, реки прохладные и широкие… А в красоте земли предстал пред ним еще неясно, еще “далеко” лик Аполлона.

Понемногу юноша делается и страстным охотником — сильные и здоровые радости зверолова находят отклик в его влюбленном в землю сердце. Свои открытия и находки в этой области Рерих не хотел “держать про себя” — так появляются его первые статьи по вопросам естественной истории и охоты в “Природе и охоте” и в “Русском охотнике”. К этому времени (VI классу гимназии) относятся и первые опыты его в рисовании, вызванные все теми же естественно-историческими интересами.

От этих увлечений Рерих переходит к новому — его внимание привлекли курганы, и он отдается “археологической охоте”, делает раскопки и исследования курганов, все глубже и глубже входит в их седой мир. Вместе с этим не забывается и рисование, в котором неожиданно находится покровитель — известный скульптор Михаил Осипович Микешин, старый друг Константина Федоровича Рериха, увидел работы молодого Рериха, заинтересовался ими и убедил Константина Федоровича в том, что сыну надо серьезно заняться.

С этих пор (1891—1892) Рерих стал часто заглядывать к Микешину, наблюдать за тем, как он рисовал, и так учился. “Его, новичка в этом царстве”, совсем голодного, пленила и фантазия, и манерность рисунков скульптора, и ученик старается рисовать точно так же, на той же бумаге, теми же карандашами, как и учитель.

Весною 1893 года Рерих кончает гимназию Мая, и перед ним встает вопрос о дальнейшем направлении его деятельности. Его тяготение к области живописи уже настолько определенно выяснилось к этому времени, что он мечтал только об академии, но отец хотел видеть сына в университете на юридическом факультете. Пришлось идти на компромисс — летом 1893 года Рерих подает прошение о зачислении в число студентов юридического факультета Императорского СПб. университета и усиленно готовится под руководством мозаичиста Ивана Ивановича Кудрина к экзамену в Академию художеств, а осенью поступает одновременно и в университет, и в академию.

В академии, наряду с выполнением общехудожественной программы, он вскоре начинает разрабатывать темы из прошлого родной земли, развернувшиеся впоследствии столь богато в его творениях. К 1893 году относится эскиз “Плач Ярославны”, поставивший автора в первый разряд, и два этюда курганов к следующему году — композиция масляными красками “Иван Царевич наезжает на убогую избушку” и два рисунка: “Ушкуйник”, “Зверя несет”; к 1895 и 1896 годам — большие картины: “Утро богатства Киевского” и “Вечер богатырства Киевского”.

Молодой художник пытливо всматривался назад, ловил следы в незнаемые и тайные чащи русской старины, старался воскресить видения древние и забытые; помощи на это он искал в летописях, житиях и грамотах (изучение их в Публичной библиотеке познакомило Рериха с видным националистом того времени В. В. Стасовым). Дело было трудное, и нелегко приходилось отважному пионеру — правда, уже издавна, со времен императора Николая Павловича, у нас как бы наблюдается интерес к нашей древности, создаются археологические общества, издаются археологические труды, производятся поновления и реставрации, пишутся исторические картины, строятся и украшаются церкви и дома в “древнерусском стиле”, но в общем, за немногими исключениями, все это националистическое течение настолько надуманно, лишено живого духа, а порой даже враждебно к истинным памятникам минувших лет, что не дает никакой пищи искреннему исканию. Хотя тогда уже и были запечатлены Суриковым его великие, сумрачные видения, а молодые москвичи уже открыли “про себя” студеный, веселый родник русской сказки, но они были одиноки и незаметны, а все остальное в этом направлении, этот пестрый конгломерат боярышень, петушков, сокольничих, кокошников, неудачно выдуманных наличников и колоколен представлялся каким-то бесплодным, тяжелым маскарадом, никоим образом не отвечавшим той влюбленной, чистой тоске по родине древней, что вдохновляла сердце художника.

Медленными шагами подвигается вперед Рерих, пробует старые, может быть уже надоевшие формы — так, “Утро” и “Вечер богатырства Киевского” (1896), весьма показательные картины первых лет творчества, берут уже добытые способы выражения — “добрый конь”, “богатырь”, “гробница”, “коршуны”. То же можно сказать и про этюд “В Греках” (1895): доплывший до Византии древний воин в кольчуге и шишаке стоит опершись на секиру… Это было начало.

В 1895 году Рерих поступает в мастерскую Архипа Ивановича Куинджи — благодетельный оазис среди тогдашней академии. Здесь веяло то бодрое чувство жизни, которым был богат сам учитель, здесь ценили самую живопись, здесь поощряли развитие индивидуальности, позволяли затрагивать те темы, к которым чувствовалась склонность (Куинджи любил разнообразие замыслов). Рерих работает здесь много, но держится как-то в стороне от других участников мастерской и особенно любит работать дома, так как работа “на людях” причиняла иногда истинные мучения (черта, показательная для характера художника).

В мастерской Рерих пробыл до осени 1897 года, до того дня, когда А. И. Куинджи покинул академию, а вместе с ним, представив в совет картины, ушли и все его ученики.

К осени же был готов и “Гонец” (писался он летом, в сенном сарае, в Изваре, всегда дарившей столькими здоровыми, хорошими переживаниями). Этой картиной, появившейся затем на отчетной академической выставке, художник обратил на себя всеобщее внимание (“Гонец” тогда же был приобретен П. М. Третьяковым для своей галереи) и громко и ясно заявил о своей уже сложившейся “художнической особи”.

В “Гонце”, написанном широкими густыми мазками (темно-зеленоватая река, темное небо, груда темных приречных построек, ярко-желтый месяц), Рерих выявил первоначальную формулу своего искусства и наметил дальнейший свой путь.

Прежде всего, Рерих — прирожденный живописец, об этом свидетельствует весь красочный наряд “Гонца”, хотя и оставляемый далеко позади последующими открытиями и вдохновениями автора, но для своего времени представлявший интерес первостепенной новизны. С истинно живописным чувством сопоставлены эти темные, густые колера и таким уместным к ним контрастом звучит золотой кусок молодого месяца. Свежо найдены и общие очертания построек на берегу и посланцев, плывущих на челноке. Трогает и то лирическое чувство северной природы, что движет все полотно,— художник рассказывает о летней, может быть, близкой к осени, чуть сырой, притаившейся ночи, когда еле-еле журчит речная струя, берега молчаливы и таинственны и вся земля покоится в тишине. Эти ноты сближают картину Рериха с пейзажными холстами Левитана и его школы, в конце века создавших чудесный и единственный гимн скромной прелести русских лугов, рек и лесов. Третьим отличительным признаком “Гонца” будет то непосредственное и свежее чувство прошлого, что так поразило тогдашних зрителей и что вот уже долгие годы воодушевляет все работы художника.

Его подход к старине весьма отличен от всех прежних приближений к ней. На полотнах Рериха не видно ни всем известных , увенчанных историей и легендой героев, ни обычной подстроенности сюжета, ни театральности композиции, ни ее неоправданной нарядности, словом, не видно всего того, на что так были падки многие русские исторические живописцы. Художнику открылось не прикрашенное и не ложное лицо старины — открылось во всей своей здоровой, древней и сильной истине.

Острым взглядом увидел художник долины и холмы, расцветшие сотни лет назад, леса крепкоствольные и людей тогдашних, безликих, “сросшихся” с деревьями и лугами и непобедимых этим. Посмотрите, как неожиданно и “истинно” изображен “Поход” (1899): по холмистой русской равнине, еще крытой снегом, поздним вечером медленно движется крестьянская рать, движется нестройной “разбившейся” толпой, поднимаясь ленивым потоком на холм. Подобное построение исторической композиции было столь чуждо пониманию современников, что даже такой поклонник русских тем, как Стасов, обронил в “Новостях” такие строки: “Жаль только, что все к зрителю спиной, и притом почти все опустили головы, словно от меланхолии, и глядят себе под ноги, ни у кого не видать никакой храбрости, мужества или хоть бодрости. Ведь, кажется, их никто на войну плетью не гонит”.

Те же новые голоса звучат и в холсте предыдущего года “Старцы сходятся”: в глухой предрассветный час у священного дуба сошлись предводители родов решать судьбы “своих людей”. В сумраке не видно лиц, не видно никаких “развлекающих” деталей, и вся картина полна сгущенного, чуть жуткого настроения. Примечательно и ее письмо — темные, широкие, как бы небрежные мазки, набросанные с импрессионистическим чутьем (в этом смысле очень показателен эскиз картины, находящийся в собрании А. А. Коровина)*.

Все эти три картины являются частью обширного, задуманного тогда художником цикла “Начало Руси. Славяне”, посвященного возвеличению наших предков. Первым звеном являлся “Гонец”, затем “Сходятся старцы” и “Поход” и, наконец, позднейшие “Зловещие” и “Город строят”.

Той же проповеди значительности родного прошлого посвящены и первые шаги общественной деятельности молодого художника (1897—1899) — он помещает статьи по вопросам искусства и старины в “Записках Императорского археологического общества”, “Искусстве и художественной промышленности”, “Новом времени” и “С.-Петербургских ведомостях”, читает лекции в Археологическом институте, производит раскопки в Новгородской и Псковской губерниях.

И здесь, в этом царстве археологии, издавна считавшемся царством скуки и застоя (даже само слово “археолог” сделалось словом ироничным, а иногда и злым), Рерих проявляет себя всегда живым, искренно воодушевленным поэтом: “Щемяще приятное чувство первому вынуть из земли какую-нибудь древность, непосредственно сообщиться с эпохой давно прошедшей. Колеблется седой вековой туман; с каждым взмахом лопаты, с каждым ударом лома раскрывается перед вами заманчивое тридесятое царство; шире и богаче развертываются чудесные картины”. “Сколько таинственного! Сколько чудесного! И в самой смерти бесконечная жизнь!” (“На кургане”, 1899). “Поэзия старины, кажется, самая задушевная. Ей основательно противопо-ставляют поэзию будущего, но почти беспочвенная будущность, несмотря на свою необъятность, вряд ли может так же сильно настроить кого-нибудь, как поэзия минувшего. Старина, притом старина своя, ближе всего человеку” (“По пути из варяг в греки”).

Вот несколько строк, хорошо вводящих в “старинопонимание” Рериха-археолога. Движимая такими настроениями развивалась археологическая, весьма продуктивная и в научном смысле, деятельность его.

***

1900 год, первый год XX столетия, остается весьма памятным в истории творчества художника. Осенью этого года Рерих отправился в Париж на всемирную выставку и остался там на весь сезон. Вскоре по приезде он поступает в мастерскую Кормона, автора известных больших исторических композиций, хороших по рисунку, но весьма темных по живописи.

Здесь, среди кипения парижской жизни, в воздухе, напоенном “самым последним”, “самым новым”, Рерих работает над “Заморскими гостями” и “Идолами”, задуманными еще в России, вспоминает свой север, видит те же сны... Кормон одобрял это и даже ставил в пример постоянство и верность себе “ученика из России”. “Nous sommes trop taffines (“Мы слишком рафинированны” — фр.), а вы идите своим путем. Мы у вас будем учиться. У вас так много прекрасного”,— говорил не раз мэтр.

Сперва Рерих работал в общей мастерской, но дело, как и в академии, ладилось что-то плохо; тогда он с разрешения учителя, с достойной уважения откровенностью признававшегося: “Все классы и мастерские c’est une blague (это чепуха — фр.), мы делаемся “настоящими” только тогда, когда остаемся в “четырех стенах””, стал работать дома (и очень плодотворно) и только раз в неделю приносить эскизы.

Как учитель Кормон мало дал художнику в отношении колористического мастерства (все успехи Рериха в этом направлении должны быть отнесены на его собственный счет); более плодотворно влияние наставника могло сказаться в области рисунка — к 1900—1901 годам относятся такие спокойные, проработанные листы, как “Человек с рогом”, “Натурщик”, “Натурщики”, “Черепа”, “Идолы”, пленяющие своей настойчивой, свободно обобщенной линией.

Из живописных парижских влияний-впечатлений художника должно отметить его увлечение Пюви де Шаванном и те “личные симпатии”, которые вызвало у него творчество Менара, Латуша, Симона и Бенара. Искусство же главных импрессионистов не затронуло Рериха.

Не познакомился художник в это путешествие и с работами Гогена, творчество которого принято иногда сближать с творчеством Рериха. Из музейных впечатлений его надо в первую голову помянуть те богатые и близкие сердцу переживания, что дали посещения разнообразных исторических и этнографических музеев.

Может быть, будет педантической натяжкой приписать всецело Парижу ту эволюцию, что испытало искусство художника в эти “парижские” месяцы, ибо признаки ее уже намечались ранее, а здесь она получила только окончательное свое развитие и завершение, которое бы, наверное, и без заграничного путешествия пришло своим путем.

Большой новостью этих дней в творчестве Рериха является принятие им тех определенных законов художественного воплощения, что принято называть ныне истертым словом — стилизация. Есть два рода художников — одни видят и живописуют всю красоту земную в той плоскости, в тех соотношениях, в тех красках, в которых она предстает взорам их, открытым ясно и простодушно; сердце же и глаз других не хочет принять пестрого, колеблющегося и беспокойного ковра “Афродиты земной” и перерабатывает свой художнический материал в формы, может быть, несколько неожиданные, но служащие вящей выразительности, крепости и своеобычности. Примерами этому наполнена вся история искусства, возьмем ближайших к нам импрессионистов и Гогена, Ге и Врубеля, Сурикова и Рериха. Вкус художника в это время склонился как раз к такому стилистическому мероприятию — Рерих отныне задерживает все свои видения не в тех натуралистических формах, что мы видим на больших картинах первого периода, кончающегося 1900 годом, а строит свои композиции по тем мудрым и строгим правилам, что подсказывает ему личное стилистическое чутье (конечно, не менее мудр и строг и каждый истинный реалист, ибо всякое искусство есть уже стилизация, более заметная у одних и менее у других).

Переход к этому искусствопониманию не был резок, художник постепенно оставляет свою старую манеру и переходит к новой. Так, в небольших “Красных парусах (Поход Владимира на Корсунь)” 1900 года, еще близких в мазке к “Гонцу”, уже видны первые шаги нового восприятия мира — в трактовке фигур воинов, копий и парусов. В известной картине следующего года “Зловещие”, своим сумрачным колоритом родственной “Старцам”, уже мерны и обобщенны береговые холмы и выисканны силуэты черных воронов. Те же черты встретим и в чудесной картине этого же года “Заморские гости”, хотя главная ее радость не в этом, а в светло-красочном ее наряде.

Глубока и студена синь широкой реки, привольно окаймленной зелеными цветущими берегами, весело рассекают прозрачную воду пурпурно-желтые острогрудые ладьи, трепещут паруса, млечным жемчугом реют длиннокрылые чайки и над всем этим праздником — высокое солнечное небо. Свежая красочная гармония, уловленная легким, сочным и простым мазком, звучит неким освобождением от сумрака первых работ Рериха. С этих пор сияние земного милого неба, вся лучезарная его слава все сильнее и сильнее движет вдохновениями художника.

Те же черты роднят с “Гостями” другой, уже менее светлый в тоне холст этого года “Идолы”, известный в нескольких вариантах; и в нем выисканно построена композиция и так же певуч и спокоен пейзаж — языческое капище на берегу синей реки с быстро плывущими красно-парусными ладьями. К этой же “семье” должно отнести еще прекрасные по своей задумчивой поэзии “Север”, “Заповедное место” и “Городок зимой”, писанные в 1902 году. Переворот, наблюдаемый в этих холстах, имеет в творчестве художника большое значение и свое объяснение.

“Пусть наш Север кажется беднее других земель. Пусть закрылся его древний лик. Пусть люди о нем знают мало истинного. Сказка Севера глубока и пленительна. Северные ветры бодры и веселы. Северные озера задумчивы. Северные реки серебристые. Потемнелые леса мудрые. Зеленые холмы бывалые. Серые камни в кругах чудесами полны. Сами варяги шли с Севера. Все ищем красивую древнюю Русь” (“Подземная Русь”).

“Бесчисленные пути красоты. Ясные прямые пути убедительны впечатлением. Малейшее чуждое, привходящее разрушает смысл и чистоту вещи. Мазки в искусстве противны. Противна маска живописи на рисунке. Бессмысленна фреска без красок, лишенная творческой гармонии тона. Нужна открытая, громкая песнь о любимом; нужны ясные слова о том, что хочешь сказать, хотя бы и одиноко. И каждый должен искать в себе, чем повинен он перед искусством; чем, немудро, заслонял он дорогу свою к блестящему “как сделать”. Иногда еще можно отбросить ненужное; иногда есть ее время ускорить шаг. Сознание ошибок не страшно” (“Марес и Бёклин”).

Эти строки, принадлежащие перу самого художника, удивительно верно формулируют его идейные и формальные искания в последующие за 1900-м годы. Рерих оставляет первоначальную программность, определенную “историческую сюжетность” своих картин. Перед его взором открываются все новые и новые видения. Он жертвует дарами узкого “национализма” для “мистика атавизма”. Он забывает “данное”, “определенное” ради всего того, “что случилось на нашей великой равнине” (“Земля обновленная”). Его национализм становится широким, истинным, таким же богатым и сильным, как и любимый и необъятный в разнообразии исторических смен Север.

“Чередуются замыслы. Сколько их! Ночью на поляне, озаренной заревом костра, сходятся старцы. Горбатые жрецы творят заклятия в заповедных рощах. У свайных изб крадутся варвары.

Викинги, закованные в медные брони, с узкими алыми щитами и длинными копьями, увозят добычу на ярко раскрашенных ладьях. Бой кипит в темно-лазурном море. Деревянные городища стоят на прибрежных холмах, изрытых оврагами, и к ним подплывают заморские гости. И оживают старые легенды, сказки; вьются крылатые драконы; облачные девы носятся по небу; в огненном кольце томится золотокудрая царевна-змиевна; кочуют богатыри былин в древних степях и пустынях. И снова — Божий мир; за белыми оградами золотятся кресты монастырей; несметные полчища собираются в походы; темными вереницами тянутся лучники, воины-копейщики; верхами скачут гонцы. А в лесу травят дикого зверя, звенят рога царской охоты…” Так красиво рассказывает Сергей Маковский о любимых темах мастера. (“Страницы художественной критики”. Кн. вторая. СПб., 1911.)

Трудно найти в истории русского искусства другую, столь же живую, полную душевного пламени хвалу вечному очарованию северной Родины, подобную той, какую складывает творение Рериха. При всей возможности в подобных обстоятельствах дидактического настроения его совершенно не чувствуется в работах художника, ибо они, прежде всего, посвящены искусству, художеству, живописи. Рерих нашел золотую меру формы и содержания, меру, удерживающую их в добром соседстве и придающую им только большую выразительность и самостоятельность. Вышеприведенные строки о “чистоте вещи” как нельзя лучше подтверждают всегдашнее стремление его к чистоте живописи, к ее независимой жизни, идущей вперед, изменчивой и завоевывающей новые области в каждом его творческом дне. Живопись художника самодовлеюща, в ней нет ни самой малой доли раскраски, столь часто встречаемой в исторических полотнах недавнего прошлого, и есть та искренность и простота, что так пленительны и в замыслах его.

Произведения 1902, 1903, 1904, 1905 и 1906 годов служат прекрасным памятником растущего, эволюционирующего творчества художника…

К началу этого периода (точнее, летом 1901 года) Рерих вернулся из Парижа. Вскоре он избирается в Комитет и секретарем Императорского общества поощрения художеств (начало “делового знакомства” художника с обществом относится к 1898 году, когда он был приглашен занять место помощника директора Музея и помощника редактора журнала общества “Искусство и художественная промышленность”; с 1899 года Рерих состоял помощником секретаря общества). Как секретарь обществ Рерих много содействовал оживлению его, проведению в жизнь разнообразных мероприятий, направленных на поднятие интереса к нему среди широких слоев публики.

Новые обязанности не мешают отдавать дань и прежним археологическим увлечениям: художник снова производит раскопки в Новгородской губернии, делает сообщения в Императорском Русском археологическом обществе, начинает особенно увлекаться каменным веком и кладет основание своей богатейшей коллекции предметов этой эпохи (ныне общее число их равняется 2500). “Забудем сейчас яркое сверканье металла, вспомним все чудесные оттенки камней. Вспомним благородные тона драгоценных мехов. Вспомним патины разноцветного дерева. Вспомним желтеющий тростник. Вспомним тончайшие плетения. Вспомним крепкое, здоровое тело. Эту строгую гамму красок будем вспоминать все время, пока углубляемся в каменный век”,— так рассказывает Рерих о полюбившемся ему времени (“Радость Искусству”, 1908).

Конечно, еще более интенсивна и чисто художественная работа мастера. К 1900 году относится первое приглашение Рериха С. П. Дягилевым принять участие в организуемых им выставках, отклоненное из-за данного А. И. Куинджи обещания выставляться в академии. Картины его появляются на академической осенней выставке 1902 года (откуда были приобретены Государем Императором “Заморские гости” и Русским Музеем Императора Александра III “Зловещие”) и осенью того же года на выставке “Мира искусства” в Москве (где Третьяковская галерея купила вызвавший большие толки холст “Город строят”). В следующем году состоялась большая самостоятельная выставка работ мастера, устроенная “Современным искусством” на Морской. С 1905 года начинается длинный ряд заграничных выставок — первая открылась в Праге (организована была художественным обществом “Manes”), затем ее состав, пополняемый новыми работами, перевозится по художественным центрам Европы — в Вену, Мюнхен, Берлин, Дюссельдорф и Париж (Русская выставка 1906 года в “Осеннем салоне”).

На эти четыре-пять лет, полных исканий и опытов, падают самые разнообразные произведения Рериха. Они возглавляются двумя большими панно “Княжная охота” (“Утро” и “Вечер”) 1902 года, написанными для столовой дворца великой княгини Ольги Александровны в Рамони Воронежской губернии; в них еще слышны отзвуки первоначальных работ (в самой теме и построении полотна), но красочный наряд, особливо лиловый сумрак “Вечера”, дает почувствовать перемену.

В прекрасном полотне Третьяковской галереи “Город строят” 1902 года видно совсем новое лицо художника — вся картина полна бодрого, веселого ритма, поют ее белые, синие и светло-коричневые колера, положенные крепкими “квадратными”, как бы мозаичными мазками (сколько удивления и недоумения вызвали они, законные и нужные, в свое время). Тут хорошо сказалось мудрое стремление мастера к той экономии средств выражения, которую принято называть у нас “примитивизмом” — художник “скупо” и “ладно” строит свою картину (так же ладно, как древние плотники в белых рубахах строят высокие городские башни), каждая линия, каждый мазок на счету, все складывается в гармонию сильную и простую. Стилистические искания мастера, его стремление к лаконизму и четкости выражения сказались также в картине, очень близкой к предыдущей, “Ладьи строят” (1903), в красивом по краскам “Городке” (1902), в прозрачной, чарующей своей “японской” простотой “Древней жизни” (1904), в стилизованных по преимуществу “Поединке” и “Чайке” (1902), в “Севере” (1904; три проекта майоликового фриза — “Олени”, “Охота на тюленей”, “Пляска”), картонах 1905 года для фриза, украшающего дом о-ва “Россия” по Морской, в “Славянах на Днепре” 1905 года, где так бодро звучат полные зеленые, красные и желтые тона.

В совсем другом свете выступает художник в скромных, небольших этюдах с натуры, писанных в 1902 и 1905 годах в Окуловке Новгородской губернии и Березке Тверской губернии (“Озеро”, “Лес”, “Сосны”, “Березы”, “Липа”, “Яблоня”, “Дом в Березке”) — здесь он внимательный наблюдатель явлений, здесь в пристальном изучении черпает он силы для больших работ.

Особняком хочется поставить первые опыты художника в области религиозной живописи — “Святые Борис и Глеб” (1904), “Роспись в моленной”, “Сокровище ангелов”, “Пещерное действо” (все — 1904 и 1905) и ряд творений 1906 года — эскизы росписи церкви в киевском имении Голубевых Пархомовке, “Спас Нерукотворный”, “Св. Борис и Глеб” (для церкви в Шлиссельбурге), “Синяя роспись”, “Св. Апостолы Петр и Павел”, “Св. Михаил Архистратиг”. Все эти работы внимают заветам древнерусской иконописи и продолжают, развивая, ее искания. С иконописью художник впервые познакомился в конце девяностых годов и сразу почувствовал и преклонился перед высокими ее достоинствами — перед теми световыми заданиями, перед тем композиционным искусством, что так выделяют иконное письмо. И еще в 1903 году, задолго до нынешнего открытия русской иконы, Рерих предсказывал: “Иконопись будет важна для недалекого будущего, для лучших “открытий” искусства. Даже самые слепые, даже самые тупые скоро поймут великое значение наших примитивов, значение русской иконописи. Поймут и завопят, и заахают” (“По старине”, 1903).

У стен многобашенного райского кремля молчаливой ратью стоят ширококрылые полки ангельские, внизу мерцает черно-синий, горящий изумрудными отсветами камень с высеченным изображением Распятия, его стерегут два грозных ангела с копьями и щитами, кругом растут чудные деревья, на них сидят птицы-сирены… Это — “Сокровище ангелов”. Строгий и кроткий Спас Нерукотворный окружен премудрым плетением узора, ему предстоят святые апостолы Петр и Павел в одеяниях, ритмично и смело вылепленных из самоцветных камней…— это мозаика для собора в Шлиссельбурге. Святые Борис и Глеб мчатся на конях над городом, раскинувшимся на берегу реки…— это опять мозаика для того же собора. Как эти, так и остальные помянутые церковные работы художника исполнены с всегдашним вниманием к стилю, в духе возрожденной древней традиции; мастер берет каноны старого искусства, исследует их ясно, проходит их искус и затем уже “на земле, овеянной их присутствием” строит свои иконы, где столь чудесно сочеталось искание современного художественного глаза с утонченными правилами старины (в этом отношении особенно интересны эскизы росписи церкви в Пархомовке, вдохновленные византийскими образцами).

Ту же идею связи современности со стариной можно уловить и в красочном наряде этих произведений. “Осмотритесь в храме Ивана Предтечи в Ярославле. Какие чудеснейшие краски вас окружают. Как смело сочетались лазоревые воздушнейшие тона с красивой охрой! Как легка изумрудно-серая зелень и как у места на ней красноватые и коричневатые одежды! По тепловатому светлому фону летят грозные архангелы с густыми желтыми сияниями, и белые их хитоны чуть холоднее фона. Нигде не беспокоит глаз золото, венчики светятся одной охрою. Стены эти — тончайшая шелковистая ткань, достойная одевать великий Дом Предтечи!” (“Радость Искусству”, 1908) — так говорит художник об одном из самых славных русских храмов.

Такими же гармониями, только еще обогащенными всей нынешней красочной изощренностью, хочет расцветить он и свои иконы. На глубоком, темно-вишневом поле, словно на бархате, чуть выделяются золотисто-коричневыми абрисами фигуры святых — таково красочное убранство эскиза “Росписи в моленной”; мозаика в Шлиссельбурге вся выдержана в синих и золотых тонах; на том же сочетании построена и “Синяя роспись”, где среди густой лазури так драгоценно сияют строгие и спокойные святые лики; эскизы пархомовских фресок исполнены в потушенной “известковой” гамме голубого, зеленого и желтого (почти нет красного и черного).

Характеристика религиозных композиций мастера была бы неполна, если бы не было указано на их исключительную декоративную одаренность. Они столь же богаты этим качеством, как и их древние прообразы, их “тончайшая шелковистая ткань” так же достойно, ясно и ритмично одевает Дом Божий, как и вдохновения мастеров новгородских и ярославских.

В таких чертах рисуется формальная сила этих работ Рериха, но, кроме нее, они должны обладать еще одним свойством: они должны быть движимы тем святым чувством Бога, коим все благоухает в храме — и дым кадильный, и мерцание восковых свечей, и напевы высокие и благостные, и шествия священнослужителей, и коленопреклонения молящихся. Но вот этого-то воодушевления, самого дорогого и нужного в искусстве церковном, почему-то не хотят видеть в работах мастера; принято говорить о их декоративности, о их колористическом избытке и отрицать их духовное горение. “В работах Рериха на религиозные темы нет, сколько мы можем судить, внутренней связи с религиозной традицией народа и нет претворения веры, довлеющего нашему времени”,— пишет один из последних истолкователей творчества художника. (“Аполлон”, 1915, № 45.) Но как раз эти-то черты: внутренняя связь с религиозной традицией народа и претворение веры, довлеющие в нашем времени, движут религиозное творчество мастера. Древнерусские росписи и росписи Рериха — явления одного и того же порядка, явления, проникнутые одним и тем же пафосом, но никто ведь не станет отрицать религиозного воодушевления во фресках древних русских храмов. По отношению же к нашему времени твердое и радостное вероисповедание художника, коим живут все его религиозные композиции, гораздо ценнее многих других течений в области церковного художества, маской поверхностного модернизма покрывающих свою некрепкую веру и мало говорящих сердцу, верующему по-старому ясно и чисто.

Другая сторона русской души, сторона, противоположная устремленной в Горние Страны, также получает в эти годы воплощение в творении Рериха: в 1905 году написаны “Колдуны” и “Заклятие водное”, а в следующем “Змиевна” — картины, полные жутких чар, шелестиного тихого ужаса… Словно вечно стоят колдуны в застывших позах, среди полей бескрайних, увенчанных холодными широкими облаками, и никогда не опустятся волны, злобно вспененные заклятием, и всегда будет томиться золотокудрая девушка в кольцах огненного змия… Пленяет в этих полотнах та чуткость, та вкрадчивость, с которой художник сумел подойти к запретному миру (эту черту часто можно встретить в работах Рериха, великого угадчика и провидца), и выведать тайны, и даже дать им некое оправдание, то оправдание, что полнит строки поэта:

И земляное злое ведовство
Прозрачно было так, что я покорно —
Без слез, без злобы — приняла его,
Как в осень пашня — вызревшие зерна.

Теперь после обзора разнообразных по устремлениям работ этого периода, должно перейти к капитальному созданию 1903 и 1904 годов — громадному циклу архитектурных этюдов, написанных художником во время путешествия его по России, предпринятого в это время. “Архитектурные этюды” — слишком скромное и поэтому неверное заглавие для многообразного и величественного зрелища достопамятной отечественной старины, запечатленной на холсте широкой и свежей кистью, выразительно обобщающей и тонкой в передаче того легкого благостного покоя и света, коим так сильны все памятники древнего искусства. Было бы хорошо назвать эту сюиту “Пантеоном нашей былой Славы”, “Российскими Елисейскими Полями”.

Начало паломничества Рериха падает на май 1903 года, конец — на сентябрь (следующим летом путешествие возобновилось), захватило оно Ярославль, Кострому, Казань, Нижний Новгород, Владимир, Суздаль, Юрьев-Польский, Ростов Великий, Москву, Смоленск, Вильно, Троки, Гродно, Ковно, Митаву, Ригу, Венден, Изборск, Печоры, Псков, Тверь, Углич, Калязин, Валдай и Звенигород.

Его же идейная композиция была такова: с одной стороны — Псков, Печоры, Изборск, “выросшие на великом пути, напитавшиеся лучшими соками ганзейской культуры”, с другой — фантасмагория “цветистых”, “московских” Ярославля и Ростова Великого, в середине — Владимир и Юрьев-Польский, чье искусство повествует о романских влияниях на Русь.

Трудно перечислить все созданное художником в эти месяцы — ведь каждый день что-нибудь писалось, каждый день открывал что-нибудь новое… Белые, прекрасные своей суровой выразительностью постройки Псковской земли сменяются осложненными тяжелостройными башнями великого кремля Ростовского, готические отзвуки Ковно и Митавы — широкими пятиглавыми церквами Углича, полноцветное убранство ярославских храмов — печальным одиночеством Суздальского монастыря и величавым благостным покоем “Дома Божьего” (прекрасная “архитектурная” картина, навеянная путешествием; уничтожена автором в 1904 году).

Зимою 1904 года все этюды были ненадолго собраны на отдельной выставке в Императорском обществе поощрения художеств. Государь Император, посетивши ее, выразил желание видеть их в Русском музее Императора Александра III, но как раз в день Высочайшего посещения была объявлена война Японии, и делу, волею судьбы, не был дан дальнейший ход. Вскоре этюды были увезены г. Гринвальдом среди других произведений русских художников в Америку, на выставку в Сен-Луи, откуда им, увы, не суждено было вернуться — дела устроителя пошли плохо, и все собранное им было продано с аукциона: этюды Рериха разошлись на чужбине по неизвестным рукам, часть же их нашла приют в музее Сан-Франциско.

Художественные достоинства этюдов не должны закрывать для нас и большое общественное значение их, ибо они явились одним из первых сильных голосов, прозвучавших защитой древнего национального достояния России, защитой ее старого искусства, ее души, которой грозят необъятные полчища лжи, забвения и уничтожения.

“Грозные башни и стены заросли, закрылись мирными березками и кустарником. Величавые, полные романтического блеска соборы задавлены ужасными домишками. Седые иконостасы обезображены нехудожественными доброхотными приношениями. Все потеряло всю жизненность. И стоят памятники, окруженные врагами снаружи и внутри. Кому не дает спать на диво обожженный кирпич, из которого можно сложить громаду фабричных сараев, кому мешает стена проложить конку, кого беспокоят безобидные изразцы и до боли хочется сбить их и унести, чтобы они погибли в куче домашнего мусора”,— так формулировал художник свои впечатления поездки летом 1903 года (“По старине”, 1903). И эти впечатления особенно поддержали и вдохновили своей печалью на всю дальнейшую его проповедь высоты и прелести старой русской художественной культуры. С полным правом Рерих может сказать про себя: “…Учась у камней упорству, несмотря на всякие недоброжелательства, я твержу о красоте народного достояния. Твержу в самых различных изданиях, перед самою разнообразною публикой” (“Земля обновленная”).

Подобных статей, воззваний, “обращений”, всегда впечатляющих своеобычным стилем литературной формы, порой разрастающихся в большое исследование, как “Радость Искусству” (1908) и “Древнейшие финские храмы” (1908), порой звучащих кратким, вдохновленным призывом, как-то: “Спас Нередицкий” (1906), “Голгофа искусства” (1908) или “Слово напутственное” (1916), написано художником большое количество.

Такой же “благородной защитой” являются и многочисленные рефераты и сообщения, прочтенные Рерихом в различных обществах и собраниях.

Особенно дорого в этой проповеди то вполне современное чувство, что вдохновляет ее; не ради упорного “пассеистического”, музейного воскрешения старины ратует художник, а ради нас же, ради нашего настоящего и будущего: Рерих мечтает, чтобы оно было столь же богато и радостно красотой, как и наше прошлое, а таковым оно станет только тогда, когда мы поймем наследие, оставленное предками, и сильными его силами построим новое здание на старой, освященной веками почве. “Познание самого себя первая задача. На ней стоит все будущее” (“Подземная Русь”).

По внутренним своим стимулам к литературной деятельности мастера близко и его участие в делах Талашкина, смоленского имения княгини Марии Тенишевой, где она, верная поклонница Древней Руси, устроила целый городок-мастерскую, преследующую цели возрождения русского прикладного искусства в самом широком смысле, начиная с убранства дома и кончая мелким шитьем и игрушками. Здесь работали, кроме самой хозяйки, Поленова, Якунчикова, Врубель, Малютин, Стеллецкий, а также художники из крестьян. В 1903—1904 годах к этой дружной, сплоченной одним желанием семье, крепкой неожиданным единением “земляной силы” и “лучших сынов городской культуры”, подошел и Рерих, симпатии которого, конечно, не могли не затронуть искания талашкинской артели; художником исполнены для нее несколько эскизов мебели и резьбы по дереву, а также написана горячая статья-манифест “Обеднели мы” для издания “Талашкино”. (СПб., 1905.)

Так многообразно и щедро мелькали дни художника. Столь же быстрый, неожиданный открытиями путь испытало на себе и все живописное мастерство художника, расцветающее все богаче и пышнее; теперь он пишет маслом, пастелью, акварелью, гуашью, темперой и много рисует. Формы его композиций колеблются между величавым реализмом “Колдунов” и строгим стилизмом “Сокровища Ангелов”. Рисунок его варьирует между полной тонкой наблюдательности “Головы колдуна” 1905 года и фантастических по игре смелых линий иллюстраций к Метерлинку 1905 года.

***

1906 год должен снова почесться переходным в творчестве художника, ибо он кладет некую границу, приводит к новому и ознаменован важными событиями. В эти дни Рерих создает два капитальных произведения, которые как бы подводят итог прошлому и открывают дверь в будущее — “Бой” и “Поморяне. Утро”.

Пылает зловещая червонно-кровавая глория заката, за-глушенного сине-лиловыми смятенными облаками, вздымаются тяжело вспененные волны Северного моря, в тяжком бою мечутся серые ладьи с красными парусами. Высокий и суровый пафос битвы, пафос пантеистического ужаса звучит в этом полотне, непреклонно свидетельствующем своим духом, сколь близко перед художником предстали тайные и злые оковы мира, а своим твердым и “острозвучащим” письмом, какого вдохновенного мастера имеет в нем русская живопись. Рядом с “Боем” хочется поставить “Утро”: в певучих, прохладных, серебристо-серых и сапфирных тонах плывут неспешные облака, стройным станом растут прибрежные ели, юноши бьют стрелами высоко летящих лебедей, седой старец любуется на молодых…

Ясный, благостный строй “Утра” совсем противоположен яростному ритму “Боя”, все его мастерство построено на других композиционных и колористических соотношениях, и тем не менее оба полотна трогают одинаково, и трудно сказать, где истинное лицо мастера. От “Утра” и “Боя”, возросших еще вместе с прежними работами и кровно с ними связанных, идет путь полотен, развивающих то новое, что открылось в “душевном и телесном” строе двух помянутых картин — в сгущенности и яркости их духа и в смелой свободе их мастерства.

Весною 1906 года художник отправляется в путешествие по Италии — с апреля по сентябрь прошел он великий итальянский путь: Милан, Генуя, Павия, Пиза, Сан-Джеминиано, Сиена, Рим, Ассизи Перуджия, Флоренция, Болонья, Равенна, Верона, Венеция и Падуя предстали величавой плеядой пред взором северного мастера. Как в 1903 году ему открылась нетленная красота родной древности, так в 1906 году ему предстала вся слава чужой земли, земли — царицы мира.

Примечателен тот выбор, те пристрастия, что вынес Рерих из путешествия. Его пленила историческая, нетронутая прелесть архитектурных ансамблей и звучащей среди них жизни Сан-Джеминиано и Сиены, печальный покой Пизы, где весенние зеленые травы тонкой сеткой покрывают старые мраморы, широкие горизонты Перуджии (как широки северные воздушные долины!), и странное “спутанное” впечатление принес Рим — не верило и не трепетало сердце среди марева его видений. Из чисто живописных богатств художнику “полюбились” умиленные и утонченные мечтания сиенских живописцев, цветистый праздник фресок Беноццо Гоццоли и прошли мимо, не задев, мастера Золотого века и искусники из Болоньи.

После Италии несколько недель Рерих провел в Швейцарии, среди великих горных кряжей, в окружении сильных явлений природы, столь созвучных его художническим переживаниям.

Памятником этого путешествия в творении мастера остались написанные тогда этюды: “Горы”, “Долина Роны”, “Chamossaire”, “Красные горы”, “Сан-Джеминиано”, очень важные по их колористическим заданиям — полные, пламенные зеленые, синие, желтые и красные колера, сопо-ставленные с истинной дерзостью, трепещущие восторгом первоначального, “природного” цвета вводят нас в следующий период творчества художника, который можно назвать колористическим по преимуществу, ибо с этих пор живопись особенно привлекает внимание Рериха, красочный наряд определяет всю структуру, даже сюжет полотна, и художник создает картины, исключительные по колористической новизне и удаче, оставляющие далеко позади достижения прошлых лет.

***

На этот же год падает другая важная перемена в жизни художника, а именно назначение его весною 1906 года директором Школы Императорского общества поощрения художеств.

Рерих принял школу в тяжелое время, но все же сумел твердо “повести свою линию” и рядом осторожных, непрерывных мероприятий поставить ее на ту высоту, на какой она стоит теперь. В директорстве его ярко проявились две драгоценные черты его характера: любовная, всегдашняя вера в созданный им в душе своей канон красоты, идущей в мир, и осуществляющая его на деле энергия (энергия, способная противостоять бездне препятствий, недоброжелательства и козней).

Стоит вспомнить, что Рерих получил в 1906 году школу, “застывшую на точке” 80-х годов прошлого века: число ее классов не увеличивалось, хотя обстоятельства времени настойчиво этого требовали, преподавание в ней велось по тому же методу, в тех же рамках, что и двадцать лет тому назад (а ведь за эти 20 лет сколь много и каких резких перемен произошло во всем искусствопонимании). Из этого-то “трудного” материала Рерих, девиз которого, как педагога, таков: “По-моему, главное значение художественного образования заключается в том, чтобы учащимся открыть возможно широкие горизонты и привить им взгляд на искусство как на нечто почти неограниченное” (“Слово”, 1908, 11 сент.), начинает строить новое здание, строить постепенно, не спеша, выбирая лучшие камни из старых, добавляя и скрепляя их новыми…

Вскоре в классах появляются молодые свежие руководители, приносящие с собой и новый подход к делу, и новое отношение к учащимся. Коренным образом реформированы (превращены в мастерские) классы керамики, резьбы, живописи по стеклу и рукоделий, вновь учреждены классы графики, медальерного искусства, съемки с натуры и изучения стилей, рисования с живых цветов и стилизации, обсуждения эскизов и рисования с животных и также мастерские: иконописная, рукодельная, ткацкая и чеканки. Для поднятия эстетического развития учащихся организуются экскурсии под руководством известных знатоков (в Новгород, Псков, Ярославль, Кострому, Москву) и посещения музеев; в школе устраиваются различные лекции по вопросам искусства, а в самое недавнее время положено основание Музею Русского Искусства, стремящемуся, кроме помянутой выше педагогической цели, во-первых, представить художественную деятельность лиц, причастных школе и ИОПХ, и, во-вторых, собрать произведения русских художников всех направлений как современных, так и отошедших в историю, и тем самым способствовать делу собирания и сохранения памятников отечественного художества. Стараниями же нового директора было выпущено несколько изданий школы: сборники, посвященные работам учащихся, книга Н. Макаренко “Школа Императорского общества поощрения художеств. 1839—1914 гг.”, “Русская Геральдика” и выходящий в свет в непродолжительном времени “Ежегодник школы ИОПХ”.

Так ладилось “школьное строительство” Рериха — результаты же его можно видеть на ежегодных отчетных выставках школы, когда в пригожий майский день большой угрюмый зал ИОПХ на Морской являет взору широкий веселый праздник. Чего, чего тут только нет! Целая стена занята строго сияющими иконами, столы заполнены пестрым, нарядным роем майоликовых ваз и фигур, тонко расписанных украшений чайного стола, дальше богато лежат шитые шелками, золотом и шерстью ковры, подушки, ширинки, бювары, стоит уютная, украшенная тем же “хитрым рукоделием” мебель, в витринах разложены красивые мелочи, на стенах расположились проекты самых разнообразных вещей, начиная с громоздких предметов комнатного убранства и кончая какой-нибудь фарфоровой безделушкой, обмеры и копии с памятников старинного художества, интересные результаты ежегодной работы архитектурного и графического классов; на окнах колоритными густыми пятнами красуются “детища” класса живописи по стеклу; дальше, перед зрителем, белая толпа созданий класса скульптуры, живые наброски класса рисования с животных, а наверху уже ждет целая галерея работ маслом и рисунков… И вся эта масса “разносторонних” творений живет, движется, полная молодого нетерпения, полная молодого задора… Все счастливые находки искусства наших дней получают в ней должный отклик, и развитие ее идет в контакте с художественными запросами современности. А что же лучше и почетнее может рекомендовать всякую художественную школу, нежели этот драгоценный и редкий контакт.

Прекрасная же метаморфоза эта произошла благодаря созидательной энергии, организаторской мудрости одного художника, по справедливости могущего записать свое директорство в ряд самых видных достижений своей жизни.

Ныне, несмотря на все осложняющуюся “трудность” финансовых дел школы, Рерих думает о дальнейшем движении на этом пути — он мечтает преобразовать школу в некий художественный университет, в “еще небывалую”, не использованную для Империи школу Искусства, где, вступая в искусство с самых низких ступеней, даровитый человек может в постепенном совершенствовании выйти законченным художником любой отрасли искусства. Работая при этом не для посторонних гражданских прав, а лишь во имя знаний художественных”. (Николай Макаренко. Школа Императорского общества поощрения художеств. 1839—1914 гг. Пг., 1914.)

Возвращаясь теперь в область чистого искусства, отметим прежде всего, что и при самом беглом взгляде на произведения художника, исполненные за последние восемь лет (1907—1914), бросается в глаза преобладание среди них работ для театра, которому вот уже столько лет дарят свое вдохновение лучшие наши мастера, очень близко принимающие к сердцу пестрые судьбы Мельпоменина дома.

Совсем другое отношение к театру замечается у Рериха. Несмотря на частое касательство, художник сумел поставить себя далеко от всей “сей сложной и волшебной машины”… Рерих никогда не входит “в самую толщу” театральной постановки, не обсуждает и не гутирует (от французского gouter — пробовать, смаковать.— Ред.) все ее мелочи, не интересуется деталями режиссерского замысла, он только дает свои картины-эскизы декораций (живописное воплощение тех переживаний, которые возбудило в его душе произведение, готовящееся увидеть свет рампы), и эти эскизы, увенчанные затем для сцены, служат величавым в своей благородной скромности украшением спектакля. В таком своеобычном отношении к делам театральным опять-таки сказалась всегдашняя склонность мастера к уединенности, к замкнутости в себе, к ревностному охранению своего внутреннего мира. Кроме того, эта отдаленность спасла живопись Рериха от малейшего привкуса декорационности и не нарушила ее прекрасную декоративность, ту декоративность, что соединяет в тесную семью лучшие памятники искусства.

Первой работой художника для театра являются три проекта декораций к “Валькирии” 1907 года, деланные им не по заказу, а “для себя”; здесь он, новичок в этом деле, создает нечто значительное и очень близкое к грозному пафосу вагнеровской музыки. Посмотрите, как великолепно и угрюмо поют черные и голубые тона “Жилища Гундинга”, как страшно притаились великие горы под сумрачным небом в “Ущелье” или как пылает роковая слава червонного пламени, застывающего волшебно голубеющими кристаллами в “Заклятии Огня”. В том же году был написан и эскиз декорации, изображающей площадь средневекового города, для мистерии “Три волхва”, показанной тогда в “Старинном театре”; он рекомендует мастера как тонкого и живописного историка.

Через год Рерих сопровождает своими декорациями “Снегурочку” Римского-Корсакова в “Opera Comique” в Париже. Из их цикла особенно запоминается голубовато-хрустальный свет зимней полуночи “Пролога”, весеннее веселье, звучащее в курчавых белых облачках, в яблочном цвете, в затейливости избушек “Слободы”, и желтый с бирюзово-зеленым покров “Ярилиной долины” — три самых нежных и красивых места в сказании о Снегурочке.

В 1909 году мастер начинает сюиту, посвященную “Князю Игорю” Бородина — в небольших, полных искренней и простой поэзии эскизах художник запечатлевает и белый собор “Путивля” — среди серых стен, под голубым летним небом, и широкий, темный “Терем Ярославны”, и “Половецкий стан” в желто-красных суровых тонах, овеянных унынием степного одиночества, и пустынную под клубящимися тяжелыми облаками “Ограду города”, где привольное эхо разносит печальный голос Ярославны. Вместе с эскизами декораций исполнены и эскизы костюмов, примечательные опять-таки той благородной и богатой скромностью, что так способствует “верному тону” всякого театрального зрелища, являющегося результатом соборной, взаимоуступчивой и деликатной в своей основе работы.

Прекрасно-лирический строй “Слова о полку Игореве” надолго полюбился художнику, и в 1914 году он снова пишет эскизы для “Князя Игоря”*, столь же сильные и одушевленные в своих полных, ликующих красных, синих, зелено-золотистых и желтых тонах, как и волнение древней повести о делах тайных и грозных. По великолепию живописи эти эскизы принадлежат к самому славному среди творений мастера.

К первой редакции “Князя Игоря” очень близки своим строем и два эскиза 1909 года: “Въезд Грозного” (синее и белое) и “Шатер Грозного” (черное, красное и зеленое) для “Псковитянки” (Римского-Корсакова)**.

Следующей большой театральной работой Рериха были эскизы 1910—1911 годов для “древнеславянского балета” “Весна Священная” Игоря Стравинского (в нем художник принимал участие не только как декоратор, но и как соавтор либретто). Свободная и певучая, словно весенний ветер, густой и влажный, музыка действа вдохновила Рериха на столь же просторное и вольное живописное воплощение — цветут зеленые холмы, блистают вешние воды, под благостно клубящимися юными облаками ликует земля, возрождаясь к новой славе. Все линии бегут широким “космическим” порывом, краски лежат сильными пластами…

К 1911 году относится и эскиз декорации для комедии Лопе де Вега “Фуэнте Овехуна” (“Овечий источник”)*, интересный острым чувством исторического постижения — художник волшебно отобразил своей темперой самую соль, самый аромат дальней страны Испании: беспокойно сменяют друг друга сине-зеленые, лилово-вишневые горные кряжи, вдали высится замок, на первом плане к камням прилепились крепкие широкие избушки, и все это зрелище завершено золотисто-зелеными узорными облаками. Так почувствовал художник землю, достойную видеть отважных мужей, прекрасных женщин, характеры и дела сильные и непреклонные.

Еще более интересными в смысле исторического ведания и художественного мастерства являются многочисленные эскизы декораций и костюмов для “Пер Гюнта” Ибсена 1911—1912 годов.

Весь величественный и многообразный мир ибсеновской драмы получил достойное отображение в декорациях мастера. Широким взором увидел он и червонно-алый, выжженный солнцем “Египет”, и хрупкий золотисто-зеленый покров северных “Холмов”, и грозную гармонию “Гегстада”, и грустное уединение “Избушки Пер Гюнта”. Созвучна настроению драмы и живописная манера эскизов — мерно и пышно ликующие удары темперы, в последние годы все более и более привлекающей внимание мастера богатством своих возможностей. Столь же широки, столь же полны высокого настроения и эскизы для “Тристана и Изольды” Вагнера, относящиеся к 1912 году.

Последние театральные вдохновения Рериха отданы двум наиболее пленительным трагедиям Метерлинка — “Принцесса Малэн” (1913) и “Сестра Беатриса” (1914).

В этих темперах и пастелях, живописные особенности коих очень показательны для последних исканий мастера (на них мы остановимся ниже), Рерих говорит те же жуткие и нежные, печальные и светлые слова, что слышатся и в ритмичном плетении фраз поэта; для самих же пьес полнотонные, “крепко сложенные” и вместе с тем “очень духовные” декорации художника подходят лучше, нежели многочисленные театральные ухищрения последних дней, ибо в искусстве театра важнее всего не теоретически чаемое единообразие пьесы и ее воплощения, а их духовное родство, их духовная вязь, сразу оживляющая все и на которую всегда так щедр Рерих.

***

Всякому, просматривающему “плеяду” театральных работ мастера, сразу бросается в глаза многообразие вдохновляющих его идей — художник затрагивает самые противоположные темы: и доисторическую пору славянства, и древние времена Нидерландов, и образы Скандинавии, и удельную пору Руси, и средние века, и Испанию Лопе де Вега — и на все находит отклик в своем сердце, некогда открытом только для одних славян.

Такое расширение исторического горизонта и свободный отклик и на чужие голоса получает свое объяснение в осложнившемся и обогатившемся с течением времени мировоззрении Рериха, о первой стадии чего мы уже говорили. Перемена эта, особенно чувствуемая в 1906—1908 годах, интересно отразилась на его большой статье “Радость Искусству”. Автор видит Россию как чудесный, единственный на земле рай, куда, по воле судьбы, текут пути многих странников мира, где сталкиваются достояния народов далеких и даже незнаемых друг другу — из этих столкновений родилось великое и прекрасное зрелище русской древней культуры:

“Мы привыкаем искать наше искусство где-то далеко. Понятие наших начал искусства становится почти равнозначащим с обращением к Индии, Монголии, Китаю или к Скандинавии, или к чудовищной фантазии финской. Но кроме дороги позднейших заносов и отражений, у нас, как у всякого народа, есть еще один общечеловеческий путь к древнейшему иероглифу жизни и пониманию красоты. Путь через откровения каменного века”.

“Глубины северной культуры хватило, чтобы напитать всю Европу своим влиянием на весь Х век… Памятники скандинавов особенно строги и благородны. Долго мы привыкали ждать все лучшее, все крепкое с севера. Долго только ладьи с пестрыми парусами, только резные драконы были вестниками всего особенного, небывалого. Культура северных побережий, богатые находки Гнездова, Чернигова и Верхне-Поволжские — все говорит нам не о проходной культуре Севера, а о полной ее оседлости. Весь народ принял ее, весь народ верил в нее”.

“Скандинавская стальная культура, унизанная сокровищами Византии, дала Киев, тот Киев, из-за которого потом восставали брат на брата, который по традиции долго считался матерью городов. Поразительные тона эмалей; тонкость и изящество миниатюр; простор и спокойствие храмов; чудеса металлических изделий; обилие тканей; лучшие заветы великого романского стиля дали благородство Киеву. Мужи Ярослава и Владимира тонко чувствовали красоту; иначе все оставленное ими не было бы так прекрасно”.

“О татарщине остались воспоминания только как о каких-то мрачных погромах. Забывается, что таинственная колыбель Азии вскормила этих диковинных людей и повила их богатыми дарами Китая, Тибета, всего Индостана. В блеске татарских мечей Русь вновь слушала сказку о чудесах, которые когда-то знали хитрые арабские гости Великого Пути в Греки”.

“Бесконечно изумляешься благородству искусства и быта Новгорода и Пскова, выросших на Великом Пути, напитавшихся лучшими соками ганзейской культуры. Голова льва на монетах Новгорода, так схожая со львом св. Марка, не была ли мечтою о далекой царице морей — Венеции? Когда вы вспоминаете расписные фасады старых ганзейских городов, не кажется ли вам, что и белые строения Новгорода могли быть украшены забавною росписью?” (“Радость Искусству”, 1908.)

Так любовь к России дает чувствовать художнику весь мир, так эволюционирует мировоззрение Рериха — от некоего славянофильства к неонационализму, к светлой соборности мировой жизни.

Под знаком этого “раскрытия тайн” развиваются и все творения мастера 1906—1914 годов как декоративные, так и станковые; притом эта перемена затрагивает не только идейный строй композиций художника, но и сильно влияет на их мастерство, что вместе с уже отмеченной их усложненной и обогащенной живописью весьма отличает картины Рериха последних лет от работ предыдущих периодов.

Такими чуткими отзвуками является хотя бы нежнейшая темпера 1906 года “Девассари Абунту с птицами”: к узорной колонне индийского храма прислонилась бледная девушка, убранная золотыми запястьями, а рядом на малом дереве, распустившемся невиданными тускло-розовыми цветами, поют диковинные птицы, серо-голубые, янтарные и синие, и ластятся они к погруженной в тайное.

К другой, полярной Индии, стране обращается мастер в сюите “Викинг”, состоящей из “Песни о викинге” (1907), “Песни о викинге (Светлой ночью)” (1909), “Варяжского моря” (1909—1910), уже упомянутого “Боя” (1906) и “Триумфа викинга” (1908). В этих полотнах, словно движимых суровым, северным напевом балтийских волн, дробящихся о темные прибрежные камни, мастерство Рериха приобретает, в противовес “цветистой мягкости” “Девассари Абунту”, черты северной замкнутости и молчания… Глубокой печалью звучат серые, синие и бледно-оранжевые тона “Песни о викинге” — тусклыми тенями залегли в ранние сумерки шхеры, одиноко плывет чуть позлащенная закатная тучка и безнадежна грусть девушки, скандинавской Ярославны, тоскующей у этих тихих вод… Грандиозная сумрачная гармония полнит “Варяжское море” — сурово играют глубоко-синие, красно-коричневые и серые тона, грозной дугой стоят готовые к отплытию ладьи, пенятся холодные волны… Вечный, великий покой почиет на голубом кургане у спокойного серого моря в “Триумфе викинга”…

Совсем новые ноты волнуют в пастели 1910 года “Старый король”: в ранний, сияющий утренний час вышел добрый старый король на балкон полюбоваться своим маленьким островерхим городком, еще мирно почивающим под лаской свежего расцветающего дня…

О старой Италии, о всей ее грустящей нежности говорит художник в рисунке 1907 года “Италия”.

Та же отзывчивость видна и в словесном творчестве Рериха; уже одни заглавия: “Древнейшие финские храмы”, “Японцы”, “Индийский путь”, “Гримр викинг”, “Девассари Абунту”, “Лаухми Победительница”, “Миф Атлантиды” — поведают об этом.

***

Не менее важными, чем театральные и “исторические” работы художника, являются и одновременные им пейзажи, которые тоже можно назвать “историческими”, так как темы их взяты из седых “незнаемых” времен, а их пленительная пустынность часто оживлена присутствием древних. Однако следует заметить, что в этих полотнах нет ни малейшей доли общепринятого и скучного историзма, их вольная, радостная мировым простором душа ликует так широко, так светло, так грозно, что поневоле отпадают сразу все грани, все заранее принятые определения

Мы не знаем, цвела ли когда-нибудь та прекрасная страна, о которой рассказывает Рерих, но мы видели не раз “здешние намеки”, “здешние части” ее — эти студеные, прозрачные озера среди холмов, покрытых желтым ковром лютиков, эту кипень золотисто-синих закатных облаков, торжественно встречающих приближающуюся ночь, это одиночество холодных морских берегов, что так верно полонили мастера. Мы видели не раз — с палубы корабля или со скамейки утлого челнока, с пригорка, неожиданно заканчивающего густой бор,— свежую красоту страны художника, и отображение ее на полотне волнует и трогает глубоко.

Эти ноты настолько звучны в творчестве Рериха, что такой провидец художников, как Александр Бенуа, считает их самыми главными, самыми важными из всех пристрастий мастера: “Кому знакомо молитвенное отношение к суровым скалам, к душистому ковылю, к дреме и говору леса, к упрямому набегу волн и к таинственному походу солнца, те поймут то, что я считаю истинной сферой Рериха. Из седой древности доносятся до нас какие-то забытые, полупонятные заветы и о том же твердит все то, что еще не отравлено современной пошлостью, все, что не запятнано в природе”. (А. Бенуа. Художественные письма. Рерих на выставке Салона. “Речь”, 1909, 28 янв.)

Великими купами, золотисто-зелеными, тускло-синими движутся друг на друга облака, будет гром и клекот молний… В смятении притихла северная озерная страна, жалки и беззащитны свайные домики над водой… Таков “Небесный бой” 1909 года.

Ветреное весеннее утро покоится на пологих холмах над синим озером, распустились белоствольные березы, расцвели желтые скромные лютики… Тоскующая девушка бродит по нежной траве и словно слышится ее жалоба: “А ты вей, ветер, понеси от меня весть моей родине, обойми ее своими крыльями, прижмись грудью к груди. Помоги, пособи мне”… Это “Ункрада” 1909 года. Сумрачно повисли “остановившиеся” облака, тяжелым строем залегли камни и деревья в некой потаенной лощине, в их “зачарованном лесном кругу” притаился белый древний старик… Это “У дивьего камня неведомый старик поселился” 1910 года.

В тихом ночном величии почили голубые горы, на волшебно светящемся изумрудном небе серебряной, прозрачной россыпью повисли небесные светила. В благоговении внимает им древний… Это “Звездные руны” 1912 года.

Полны того же чудесного пантеизма “Изба смерти” (1909), “За морями — земли великие” (1910, пустынный морской берег, клубящиеся облака и женщина, жадно смотрящая вдаль, туда, куда бегут волны), ряд молчаливых финляндских этюдов (1907, “Вентила”, “Олафсборг”, “Пункахариу”, “Иматра”, “Седая Финляндия”, “Сосны”, “Камни”, “Лавола” и др.), прочувствованная пастель, названная художником “Пейзаж” и изображающая озеро среди пологих берегов под высоким светлым небом (1910), “Облако” — прелестный этюд узорного жемчужного облака, мерцающего на вечернем небе (1913).

Иногда художник воплощает движения природы не в водах, камнях и облаках, а в другом, столь же сильном и столь же непосредственном цветке природы — человеке. Такова небольшая темпера 1908 года “Задумывают одежду”, где в здоровой смуглоте нагих тел, в ловкости крепких рук чувствуется тот ритм утра и преодоления, что движет и спокойными водами, и ясными облаками вдали. Таковы “Человечьи праотцы” 1911 года: в летний день по муравным холмам залегли бурые медведи прослушать игреца на жалейке (так своеобразно отразил художник эллинский миф об Орфее), и чудится, что поет не свирель, а солнечный, веселый голос всей земли, зовущий к жизни и травы, и воды, и всякого зверя, и всякого человека.

***

Переход от этих “языческих” работ к религиозным композициям мастера с первого взгляда как будто бы резок, но должно отметить, что в глубине каждого творения Рериха всегда чувствуется некое духовное волнение, некая мысль о мире вышнем и тайном, невидимые силы озаряют вдохновения мастера и единым роднят все его дары, пусть то будет даже первобытный пейзаж, пляска древних или их сходбище.

Первой церковной работой Рериха в его новом периоде является иконостас 1907 года для фамильной церкви Каменских в женском монастыре в Перми — художником исполнены “Царские Врата”, “Предстоящие”, два “Архангела” и круг “Праздников”. Иконное письмо это, выдержанное в коричневых, зеленых и красноватых тонах, построено по строгим и древним канонам; превосходное решение их показало, что мастером уже пройден искус великого и сложного художества древней иконописи и что перед ним уже открыты просторы собственного иконного строительства. Его-то мы и видим в росписи церкви Св. Духа в Талашкине Смоленской губернии, над ней Рерих работал в 1911, 1912 и 1914 годах. Сам художник так говорит о ее содержании:

“Высоко проходит небесный путь. Протекает река жизни опасная. Берегами каменистыми гибнут путники неумелые: не знающие различить, где добро, где зло.

Милосердная Владычица Небесная о путниках темных возмыслила.

Всеблагая на трудных путях на помощь идет. Ясным покровом хочет покрыть людское все горе, греховное.

Из светлого града, из красной всех ангельских сел обители Преблагая воздымается. К берегу реки жизни Всесвятая приближается. Собирает святых кормчих Владычица, за людской род возносит моления.

Трудам Царицы ангелы изумляются. Из твердыни потрясенные сонмы подымаются. Красные, прекрасные силы в подвиге великом утверждаются. Трубным гласом Владычице славу поют.

Из-за твердых стен поднялись Архангелы, Херувимы, Серафимы окружают Богородицу. Власти, Престолы, Господствия толпами устремляются. Приблизились Начала, тайну образующие.

Духу Святому, Господу Великому передаст Владычица моления. О малых путников вразумлении, о Божьих путей посещении, о спасении, заступлении, всепрощении. Подай Господи, Великий Дух.

Подымается к Тебе мольба великая. Богородицы моление пречистое. Вознесем Заступнице благодарение. Возвеличим и мы Матерь господа: “О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь” (“Царица Небесная. Стенопись храма св. Духа в Талашкине”).

Следовательно, расположение композиции таково — центр (абсида) в изображении Царицы Небесной на берегу Реки Жизни. Вокруг Нее вырастают великие небесные города, охраняемые полками Ангелов; молитвенно к ней обращены сонмы Святых; выше Ее шествие Пророков, поклоняющихся Кресту. Вся сложная композиция полна богатой символики, полна своеобычного, единственного выражения и этим самым является одним из виднейших созданий творческого воодушевления мастера. Ее колористический “порядок” таков: в центре — белое, золотое, зеленое. желтое, с переходом в красное и бирюзовое, выше желто-красно-карминное, та же гамма продолжается и ближе, к пилонам, в архитектуре преобладает бархатно-черное, на котором выделяются фигуры Святых — белое, зеленое и коричневое.

Весь идейный и формальный строй талашкинских фресок говорит о совершенно новом, величавом понимании задач украшения храма. Будем надеяться, что судьба еще не раз предоставит художнику украсить стены Дома Божия и позволит выразить полно и ярко все его чувство религиозной живописи.

К 1914 году относится новое большое произведение Рериха в церковном характере — двенадцать панно для молельни виллы Л. С. Лившиц в Ницце, изображающих “Хозяина дома”, “Благих посетивших”, “Отроков продолжателей” и “Древо Благое”**.

По своей живописной идее эта роспись восходит к уже упоминавшемуся небольшому эскизу “Росписи в моленной” 1905 года, хранящемуся в Русском музее Императора Александра III. Целое росписи тогда так представлялось художнику: в полутемной комнате по стенам мягкого глубоко-вишневого, золотистого тона, играющего словно старинная драгоценная ткань, вспыхивают золотистые дрожащие блики… В Ницце более или менее и осуществилась эта мечта: в круглой комнате с двумя окнами на дымчато-янтарном поле предстают писанные темновато-золотистым тоном фигуры. Очень показательно для Рериха и все содержание росписи — только он мог облечь в такую форму декоративное убранство покоя, посвященного отдохновению от дел житейских и возвышению в иные страны.

Кроме этих капитальных произведений художником создано еще несколько единичных работ в этом же роде, интересно дополняющих и уясняющих большие росписи: так, в 1907 году написан в дымно-огненных тонах “Илья Пророк”*, в 1908 году — золотистый “Св. Георгий Победоносец”, в 1909 году — “Пантократор” (на золотистом фоне фигура Благословляющего, выдержанная в тонах византийских эмалей) и “Спас” в окружении огненных ангелов (картон для мозаики над входом в Талашкинскую церковь), в 1910 году — “Князья Святые” (картон — синее и желтое — для надвратной мозаики в Почаевской лавре), в 1911 году — “Сошествие во ад”, в 1913 году — четыре эскиза росписи часовни в Пскове (близкие по стилю к канонам русской иконописи XVII века) и эскиз мозаики орнаментального характера для памятника А. И. Куинджи на Смоленском кладбище.

Образцом светской, чисто декоративной живописи художника может послужить громадный “Богатырский фриз” 1909 года для столовой в доме Ф. Г. Баханова в Петрограде, состоящий из семи частей: “Вольга”, “Микула”, “Илья Муромец”, “Соловей-разбойник”, “Садко”, “Баян” и “Витязь”. Живопись его, силуэтная, широкая, чего требует само помещение, построена на сочетании полных тонов; так, в “Вольге” господствуют синий и желтый (являющиеся вообще лейтмотивом всего фриза), в “Садко” главной темой звучит тоже синий, цвет воды и неба и т. д. К самому последнему времени (1915—1916) относится другое произведение Рериха, близкое по своему характеру к “Богатырскому фризу” — два грандиозных панно для Казанского вокзала в Москве: “Сеча при Керженце” и “Покорение Казани”.

***

Переходя теперь к исключительно формальным исканиям, преследуемым мастером в эти годы, должно прежде всего указать на то обстоятельство, что мы не найдем в структуре его композиции и палитры определенной, раз принятой и затем уже разрабатываемой и варьируемой манеры. Манера Рериха часто меняется, богатство живописных идей не позволяет ему останавливаться на одном и за-ставляет в каждой новой работе идти к новым берегам, за-трагивать новые созвучия, но вместе с тем он как истинный мастер всегда остается самим собой и его всегда можно узнать сразу среди самых разнообразных явлений современной русской живописи.

Художник пишет внимательно, “втерто”, как то можно видеть в первой сюите “Князя Игоря” и “Небесном бое”, и бурными, широкими и вольными мазками — “Князь Игорь” (вторая редакция); то он трезвый натуралист — “Задумывают одежду”, то истинный фантаст — “Пер Гюнт”. Иногда в его картинах звучит фресковая ясность и прохлада — “Поморяне” или сложность и искушенность древних письмен — религиозные композиции.

Столь же разнообразны и чисто красочные одежды творений мастера. Часто он разрабатывает свежую, чуть груст-ную северную гармонию тускло-голубого, зеленого и серебристого — “Ункрада”, “Небесный бой”, “Человечьи праотцы”. От нее он неожиданно обращается к роскоши лиловых, алых, сапфирных и золотых тонов в композиции “Царица Небесная на берегу Реки Жизни” и эскизе “Фуэнте Овехуна”. Иногда он всю картину подчиняет какому-нибудь одному цвету. Так, “душный”, “червонный” воздух окутывает темперу 1909 года “Дары”, прозрачными, золотисто-зелеными цветами сияет пастель 1910 года “Каменный век”.

Новые задачи ставит себе художник в работах 1912—1913 годов. Он берет два, иногда три определенных и “сильных” красочных “потока” и дерзко, иногда парадоксально, сопоставляет их. Так, в “Мече мужества” 1912 года сине-зеленой громаде холма и замка на нем противопоставлена фигура ангела с мечом в красном, словно пылающем одеянии; “Сеча при Керженце” 1913 года развертывается под алым небом на ярких зеленых холмах, среди которых “пылает” красное озеро; в “Крике змия” 1913 года пламенно-синие горы вонзаются в глубокие, горяче-желтые небеса, внизу извивается алый змий. На соотношении таких же полных тонов построены и эскизы к “Принцессе Малэн” и “Сестре Беатрисе”, где синие, лиловые и голубые тона образуют гармонии неожиданные и звучные.

***

Вместе с расцветом художнического дарования к мастеру приходит и прекрасная, легкокрылая гостья — Слава, о которой уже давно предсказывало имя его древнего рода. Он становится одним из любимейших и известнейших художников России, в чужих землях его имя тоже знакомо.

Официальный Парнас дарит его своим признанием — в 1909 году он избирается академиком Императорской академии художеств, членом Реймской академии, членом Салона и почетным членом Венского Сенцессиона (в 1914 году Рерих отказался от этого звания). Картины его приобретаются Третьяковской галереей, Русским музеем, Академией художеств в 1915 году (“Крик Змия”), Люксембургским музеем в 1909 году (“Человек со скребком”, 1905), Лувром (“Синяя роспись”, 1906, с выставки общества Св. Иоанна, 1911), римским Национальным музеем в 1910 году (“Ростов Великий, 1909).

Выставки произведений художника устраиваются в Венеции (1906, 1908, 1914), Париже (1907, 1908, 1909), Лондоне (1909, 1912), Брюсселе (1910), Риме (1911, 1914), Мальмё (1914); в России сюитами его работ можно было любоваться в “Салоне” (1909), “Союзе русских художников” (1910), “Мире искусства” (1911, 1913 и 1915).

Деятельное участие принимает Рерих и в нашей общественно-художественной жизни. Так, кроме непрерывного и ближайшего касательства его к делам ИОПХ, в 1908 году он избирается членом правления Общества архитекторов-художников, в 1909 году — членом совета Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины и председателем комиссии Музея допетровского искусства и быта при Обществе архитекторов-художников, в 1910 году — председателем общества “Мир искусства”, в 1914 году — почетным председателем совета женских курсов Высших архитектурных знаний, в 1915 году — председателем комиссии художественных мастерских для увечных и раненых воинов. Постоянным вниманием художника может также гордиться и Комиссия художественных изданий при общине Св. Евгении Красного Креста.

Но уже с 1909 года, освобождая время для новых живописных исканий, Рерих начинает понемногу отходить от общественной работы — так, в 1909 году он покидает правление Общества архитекторов-художников, в 1911 году слагает с себя звание председателя комиссии Музея допетровского искусства и быта, а в 1913 году — председательство в “Мире искусства”. Должно также отметить, что в 1909 году художник кладет основание своему собранию старинной живописи, “открывшейся” ему в 1905—1906 годах. Основным устремлением коллекции являются работы нидерландской, голландской и фламандской школ.

<…>

Самый подбор полотен, полных свежести и необщего выражения, говорит, что и здесь художника не оставило всегда его воодушевляющее чувство жизни, чувство живого отношения ко всем явлениям искусства. При каждом новом приобретении Рерих руководствуется прежде всего живописной красотой картины, яркостью ее “художественного горения”, и поэтому-то его собрание так пленяет своей “живописной чистотой”.

***

В самые последние годы (1914, 1915 и 1916) творчество художника ознаменовано новыми исканиями, новыми стремлениями… К этому времени он достигает полного развития своих сил, за ним уже 25 лет интенсивной работы, но по-прежнему его увлекают еще незнакомые пути.

Искания философские тревожат дух мастера, он углубляется в себя, душа ведет его все выше и выше, все таинственней и таинственней ее прозрения. Он обращается к самодовлеющим большим полотнам… Ему предстают видения грозные и неведомые доселе… Просыпается змий… Начало этого цикла картин мы видим еще в 1912 году. Тогда написаны “Меч мужества” — пламенный страж приносит меч мужества к твердыням вознесшегося на горе замка, у врат коего спят нерадивые стражи, и “Ангел последний” — непреклонно стоящий среди клубящихся огненных облаков, над землей, пылающей последним пламенем:

…А пролетит над землею
Ангел конца,
Грозный, прегрозный!
Красный, прекрасный!
Ангел последний.

Так грезилось художнику еще в 1912 году.

Мотив битвы, обреченности и гибели с этих пор звучит в творении мастера — и в “Коронах” 1914 года (картине удивительной по прозрачной гамме густых бирюзово-лиловых тонов), где клянутся на мечах три короля, и в “Граде обреченном”, “Зареве” и “Делах человеческих”, отданных одной и той же теме “Града”, сначала окруженного великим змием, затем пронизанного кровавым клубящимся заревом и, наконец, лежащего во прахе — рушится град, “чтобы новая радость возникла”…

Другая волнующая художника тема — это вечно прекрасная, вечно светлая тайна неба. К ней художник подошел уже давно — вспомним только “Небесный бой”, “Звездные руны”, “Облако” и один из эскизов к “Весне Священной” (чудесный гимн весеннему небу). Ныне же эта тема углубляется и одухотворяется. Мастер все вдохновеннее вглядывается в нетленную красу небесных созвездий, все крепче хочет связать ее с тайной земли, все убежденнее ищет родственные нити между миром “этим” и “тем”… Так желто-красным, бурым облакам в картине “Стрелы неба — копья земли” (1915) внизу ответствуют словно полные пламени холмы, между которыми в ущелье движется рать — видны только устремленные ввысь копья и знамена. В “Знамении” (1915) древний в священном трепете взирает в бескрайнюю высоту радужного весеннего неба.

Ответвление той же идеи мы находим в “Доме духа” (1916), где так значительно и таинственно покоится темный великий камень у зеленых утренних вод под нежно розовеющим небом.

Рядом с работами этого круга в творчестве художника идут полотна, воспевающие ту радость земли, тот пантеизм, что и раньше столь прекрасно звучали в его творениях. Но и эти чувства получают ныне особенно углубленный и возвышенный характер. В природе, в спокойствии вод, в мирном беге облаков, в шелесте лесов и полей художник особенно узнает отныне Вышнюю Волю, управляющую всеми движениями земного царства, всей сменой его явлений.

Этим светом полны две прекрасные картины 1914 года “Прокопий Праведный благословляет неведомых плывущих” и “Прокопий Праведный отводит каменную тучу от Устюга Великого”. Еще ярче эти переживания проявились в большом полотне 1916 года “Три радости”, в котором художник вспоминает народное предание о счастливом хозяине, у которого Святой Егорий коней пасет, Святой Никола коров пасет, а Святой Илья рожь зажинает. Вдохновленный этой святой легендой мастер создает целую поэму летнего “золотого” деревенского благоденствия, полевого праведного труда — за крестьянским просторным двором расстилаются нивы и луга, освященные присутствием Небесных Помощников, благостно пылает “доброе” солнце, мирно пасутся обильные стада, “богато” стелется рожь… По своему настроению к этим полотнам близки две другие картины 1916 года “Св. Никола”, вышедший в сияющий летний день из храма посмотреть, все ли “хорошо” на земле, и “Св. Пантелей Целитель”, весенним утром собирающий целебные травы. Магией волшебства земного вызваны такие работы 1916 года, как “Ковер-самолет”, играющий словно темный густой сапфир, “Ведунья”, “Лесовики”, холст, примечательный своей легкой и тонкой структурой, своими лиловыми и коричневыми колерами, и жуткие “Тени”. О новом восхождении духа мастера говорит эскиз декоративного панно “Мудрость Ману” 1916 года — оно как бы указывает путь к великим тайнам и силам Индии…

В ряде “широких” пейзажей 1915 года — “Облака”, “Холмы”, “Равнина”, “Мхи” и 1916 года — “Черный берег”, “Отдых охотника”, “Зов”, “Поля”, “Холмы”, “Озеро” — Рерих затрагивает тему родной северной, спокойной изначальной тишиной земли. Близость к ее “душевной”, молчаливой тайне изменяет даже самую манеру художника — в последние годы он особливо любит строить композицию линиями и формами намеренно скромными, “тихими” и “просторными”…

Краски мастера по-старому радуют своим обилием и своеобразием. Некоторые его картины построены на одном основном, ярко звучащем тоне — таковы огненные “Стрелы неба — копья земли”, “Зарево”, голубоватый, пронизанный лунным серебром “Оборотень” (все — 1915), волшебно розовеющая “Граница царства” (1916, полотно исключительное по гармонии и верности построения). Другие радуют богатой звучностью синих, белых, золотисто-коричневых, “летних” колеров — такова гамма чудесной в своем уверенном ритме картины “Волокут волоком” (1915); “Три радости” облечены в перезвон сияющих золотистых, зеленых, малиновых, алых и лиловых красок. Прекрасная по пышности и свободе своей живописи картина о “Св. Пантелее Целителе” выдержана во “влажных” весенних, темно-синих, белых и зеленых тонах. Иногда же, наоборот, цвета звучат не “громкими трубами”, а незаметно переходят один в другой, создавая гармонии редкой цельности, как то можно видеть в “Могиле великана” (1915), где тема северного пустынного приволья облечена в чуть слышный перезвон серовато-зеленоватых, голубых, “прохладных” красок. Общим же устремлением последних работ Рериха является искание наиболее простого, “широкопланного”, спаянного в своей простоте живописного выражения, как бы отвечающего духовному пути мастера, прекрасному в своей чистоте и силе.

Ныне мы видим только первые шаги на этом новом пути, но они так верны и так плодотворны, что нет сомнения в счастливом его завершении, вновь увенчающем творение мастера, всегда твердого “самим собою”, верного “смолоду” своей единой суровой, волшебной мечте, непреклонно чтущего заветы живописи и сильного волей великих древних поколений, чудесно воплотившейся в современности.





Алексей Ремизов


ЖЕРЛИЦА ДРУЖИННАЯ


Из-за моря Варяжского дыбучими болотами, лядинами, дикой корбою показался на Руси муж, как камень, с кремнем и плашкой, высек жаркий огонь и сотворил себе град камен.

И на версты вкруг города стал от жарких костров жаркий цвет.

А трон его из алого мха, царский венец из лунного ягеля, меч и щит из гранита.

***

За морями, за туманами шла молва о пропавшем викинге, скальды сагу сложили, великаны вспоминали,— что подолгу нет, не видать? — и седой Морун над волнами по волнам гадал,— а не вернется уж, никогда не вернется на родину! — и сам зверюг змей Облемай, зелен зеленее морской муравы, на ночь облизав холодных детенышей, сказывал слепышам долгий сказ о смелом викинге, ушедшем на Русь: “А трон его из алого мха, царский венец из лунного ягеля, меч и щит из гранита!”

Из-за моря Варяжского змеиными тропами пришел на Русь муж, как камень, и жил в своем каменном городе. В осенние сумерки он подымался на башню и синели глаза его в сумрачной сини — за три моря видели. А ночами лапландские нойды при месяце ворожили с ним над каменным поясом, заклинали ветер и волны. И на версты вкруг города от жарких костров горел жаркий цвет.

Как свой на Руси, строил он Русскую землю, со Свято-славом ходил на Царьград, и не забыть ему ночи, когда под Покров над Влахернскою церковью вдруг пеленой загорелся жарящий огонь, ангел стал над огнем, как крылатый огонь, и летели синие стрелы на море, жгли корабли русские. Он слышал, как вопил Перун на всю крещеную Русь в Новгороде и на Волхове бился о бервь. И видел он, как из-за Уральских гор прошли угры по Русской земле и, темные, канули за Карпаты. Он был на Каяле-реке с полком Игоря, сына Святославова, внука Ольгова, и не забыть ему плача и жели, когда измена русских князей отворила врагу ворота на Русскую землю.

Прошел век и другой, и под камнем, снегом заваленный, слышал он, как грозный царь гулял по Руси. И последняя память погинула.

И вот через сколько веков опять показался на Руси, но уже не с моря Варяжского, а из Костромы-города, а сел в Петербурге на Мойке, уже не Рорик, как величали его в Новегороде, а Рерих.

И как когда-то, он построил свой каменный город.

Вспомнил, как сон, и рассказал нам о камнях, о море, о морях, где плавал с дружиной, о великанах, о змее, о нойдах, об ангеле грозном, и как строилась Русь, и как измена русских князей отворила врагу ворота на Русскую землю.

Синь его от сини северных сумерок.
Зелень от морской муравы.
Жаркой цвет от жарких костров.
Пламя от пламени стрел цареградских.

Он построил свой каменный город просторный, как просторное море, и вольный, как вольность Господина Великого Новгорода, и жаркий цвет от жарких костров загорелся по Русской земле.

ГОРОД СТРОЯТ

Красен красный, вековой бор — шумят думные кедры — не двинется, не шелохнется; и лишь падают шишки к замшелым корням, да живая каплет смола с молодых елок. Полднем, как в полночь. Только там, меж вершин, видно ясное небо и гуляет ветер-вершинник.

На угоре дремуч бор.

Шумят думные кедры.

В заповедное, где жилья человечья не бластилось, и сам дебреный зверь загужался, пришли белые старцы, а за старцами белой станицей чадь с топорами.

Сном не ведали сосны, на-вести елям не провестил вершинник.

А как забуранит — под топором плеснулась ель, бахнулась с шумом сосна — в чаще вереск и треск.

И шумели, шумели думные кедры.

Поредел дремуч бор нехоженый.

На заре прошла просека. И желтел песок у холодного моря. Потянуло с холодного моря. Белая береза заплакала.

Где скрыть темная? Нет провалища!

Раставрался бор.

На вольготе — склоть, день-деньской копошатся.

Там рыли канавы, взрывая вековой чернозем, по серебрушку срубы вели, клали в крест венцы башен, сводили крыши в стрелу.

И одаль от холодного моря тянулись на шняках и барках великие белые камни — основа твердыни великой России.

Уж оживали стенные укрепы и башни.

Башни расщурили темные очи, и в бойницах мелькал глаз человечий.

А над башнями реяли черные птицы.

ЗЛОВЕЩЕЕ

Почуялось ли мне, послышалось…

Дуй, не стой, ветер! Кипи, пенься, застонай, холодное море!

Хотят зарешить тебя, Русская земля, хотят выколоть глаза твои кроткие. Полая ты стоишь, запростали места изменод.

Забедно мне, кровь во мне болит русская о тебе, моя родина: ведь и ныне, как исстари, старые князья русские продают тебя недругам половцам!

А с ними кто еще не охоч?

Недолукий, шохом скрывающийся от опасности, с сердцем, как черствая коковка, наброжье бессчастное, русский невер, забывший крест на груди, изгиляющийся над твоим именем, святая Русь, над словом твоим русским, чернедь беспрокая, колотырники, набивающие карман себе народной казной, вы все заодно, все вы изменники, вы все продаете — горе вам, горе! — православную Русь в сей злой и напастный час.

Дуй, не стой, ветер! Кипи, пенься, застонай, холодное море!

Русская земля, кто же выполет костерь с полей твоих, кто оборонит, кто очистит тебя? Крестное ли терпение народное, кровь ли народа русского… Русская земля!

Дивья тебе, Русская земля, есть у тебя не в запряти еще крепкие и верные сыны, знаю, постоят они, сдынут свой щит, не дадут врагу ободрать тебя.

Дуй, не стой, ветер! Кипи, пенься, застонай, холодное море!

Кровь во мне болит русская о тебе, моя родина, и ненять тебя, верю, не погинешь, верую, и твоего имени заветного не исхитить.

Почуялось ли мне, послышалось…

Кипит море, холодное, кипит и пенится. И на серых камнях, как черные камни, жадное сидит воронье.

ГОРОД ОБРЕЧЕННЫЙ

Тайкий, как постень, напрасный, он приполз в пустополье под город — кто же его чуял и чье это сердце в тосках заныло? — он приполз в пустополье, обогнул белую стену — на башнях огни погасли и не-били всполох — обогнул он белую стену и белые башни, выглохтал до капли воду в подземных колодцах и, стонотный, туго стянулся кольцом, скрестив голову-хвост.

Очи его — озерина, шкура, как нетина-зелень, тяжки волной пошевёлки.

Обреченный, в западях у змия стоял обложенный город, а еще долго никто ничего не знает и не чует беды — люди пили и ели, женились и выходили замуж.

И когда пришел час, забили в набат, а уже никуда не уйти.

Я помню и забыть не могу, как дети голодные в ямах плачут, спрятались от страха в ямы, босые, дрожат, боятся, голодные, и так жалобно плачут, а я ничем не мог им помочь, и помню еще, как полуживой в груде мертвых смотрел на меня и рукою звал,— и ему я не мог помочь, и еще помню, как полз ко мне с перебитыми ногами и просил пить… Я помню раненую лошадь, как стояла она и плакала, как человек, и помню собаку, душу надрывала она своей тоской, я ее звал, давал есть, а она даже и не смотрела на еду, она сидела на своем дворе, где все сожжено.

Горюч песок в пустополье. Смертоносно дыхание. Шума ветра не слышно, и лишь от зноя хрястают камни.

Горе тебе, обреченный! Ты ли виною или терпишь за чужую вину — горе тебе, обреченный!

Очи его — озерина, шкура, как нетина-зелень, тяжки волной пошевёлки.

И от очей его больно, и холод на сердце, и нет нигде скрыти.

Знаю, по грехам нашим…

Знаю, много неправды, много греха вопиет на небо. Надо грех очистить, грех оттрудить.

И ты благослови меня в последнюю минуту ради чистоты земли моей родимой принять кротко мою обреченную долю.

ДЕЛА ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ

Стоят и вопиют люди, видя падение могучего города, и сетуют горько, видя гибель его, и напрасно озираются, не найдут ли его на ином месте таким же цветущим и крепким.

Почто вы плачете, почто стенаете, люди неразумные?

Могуч был Вавилон, богаты и горды цари его, и казалось, веку не будет его пышной жизни. Сильнее всех была Ниневия… Где они? Где Ур халдейский где Ширпурла? Знают о них летучие пески пустыни да степные орлы.

Все, что руками человеческими построено, руками же человеческими и будет разрушено. Таковы дела человеческие. Гибель и тлен — удел их.

Перестаньте плакать! Ничего! Не скорбите, не сетуйте!

Пока бьется сердце и горит в вас желание — жив дух в душе, не престанет жизнь. Новый город вы построите, и будет он краше и поваднее всех городов, новый город, окликанный.

СОКРОВИЩЕ АНГЕЛОВ

Есть в Божьем мире пресветлый рай — пречистое царство ангелов.

Весь озарен светом Божиим стоит град избранных.

А страж его — великий ангел: как свет, одежда светлая и распростерты крылья белые, копье в руках.

Там с праведными сирины вкушают золотые яблоки, поют песни песневые, утешая святых угодников.

Там ни печали, ни воздыхания.

Там жизнь бесконечная.

Долог, труден путь протягливый до рая пресветлого.

Много было великих подвижников, много спасалось смиренных отшельников и благочестивых пустынников, много было званых на пир в пресветлый рай, и не увидели они света Божия, неизбранные, не дошли они до камня рубежного, где сторожит великий ангел; как свет, одежда светлая, и распростерты крылья белые, копье в руках.

Кому же открыты врата райские?

И кто избранный из позванных?

Чистое сердце кипенное, творящее волю Божию,— от Бога избрано,

— сердце, в туге измаявшееся,— от Бога избрано,

— сердце раненое — от Бога избрано,

— сердце, открытое к беде людской и горестям,— от Бога избрано,

— сердце обрадованное, благословящее — от Бога избрано,

— сердце униженное — от Бога избрано,

— сердце, пламенное правды ради,— от Бога избрано,

— сердце, измучившееся о неправде нашей,— от Бога избрано,

— сердце кроткое — от Бога избрано,

— сердце, готовое принять и последний грех ради света Божьего, ради чистоты на трудной земле в сем свете жестоком,— от Бога избрано,

— сердце великое Матери Света, Богородицы, восхотевшей с нами мыкаться, с нами горевать и мучиться, с нами, последними, с нами, обреченными,— вот сердце от Бога избранное, вот кому открыты врата райские.

ПРОКОПИЙ ПРАВЕДНЫЙ

— Тучи, сестрицы, куда вы плывете?

Отвечали тучи:

— Мы плывем дружиной, милый братец, белые — на Белое море во святой Соловец-остров, синие — на запад ко святой Софии Премудрости Божией.

На Сокольей горе на бугрине сидел Прокопий блаженный, благословлял на тихую поплынь воздушных сестер.

Унывали синие сумерки — там, за лесом уж осень катила золотым кольцом по опутинам — синяя вечерния, расстилались они, синие, по приволью — зеленым лугам.

Он пришел в дальний Гледень от святой Софии, от старца Варлаама с Хутыни.

Был он богат казною, и за его казну шла ему слава. Разделил он свое богатство, и была ему честь за его щедрость. И стало ему стыдно перед всем миром, что слывет он хорошим и добрым и все его хвалят. И разве не тяжко совестному сердцу ходить среди грешного мира в белой и чистой славе? И тогда взял он на себя великий подвиг Христа ради и принял всю горечь мира…

Он, как свой, среди отверженных и, как брат, среди пропащих.

И соблазнились о нем люди.

Он пришел в суровый дальний Гледень от святой Софии.

— Бродяга, похаб безумный! — так его привечали.

Оборванный и холодный, в злую стужу постучался он в сторожку к нищим — и нищие его прогнали. Думал согреться теплом собачьим, полез в собачью конурку — с воем выскочила Шавка, только зря потревожил! — убежала собака. Окоченелый поплелся он на холодную паперть.

Кто его, бесприютного, примет, последнего человека?

Не Она ли, Честнейшая, не пожелавшая в раю быть?.. Не Она ли, пречистая, пожелавшая вольно мучиться с грешными, великая совесть мира, Матерь Света, Богородица?

И вот на простуженной паперти ровно теплом повеяло…

И с той поры дом его — папертный дом в доме Пресвятой Богородицы.

Шла гроза на русскую землю.

Никто ее не ждал и жили беспечно.

Он один ее чуял, принявший всю горечь мира: с плачем ходил он по городу, умолял перестать от худых дел, раскрыть сердце друг для друга.

За суетой кому его слушать? Били его и ругали.

И вот показалось: раскаленные красные камни плыли по черному небу, и было, как ночью, в пожар, и был стук в небесах, даже слов не расслышишь.

Ошалелые метались люди.

А он бился о камни, кричал через гром: не погубить просил, пощадить жизнь народу и родной земле.

И гроза мимо прошла.

Там разразилась, там раскололась, за лесом устюжским и далеко засыпала камнем до Студеного моря.

Он пришел в суровый Гледень от святой Софии.

И был ему кровом дом Пресвятой Богородицы.

А когда настал его последний час, летним вечером шел он в церковь к Михайле архангелу.

Поджидала его смерть на Михайловом мосту.

“Милый братец, прощайся с белым светом!” — и ударила его косой.

И он упал на мосту.

И вот тучи-сестрицы принесли ему белый покров. В летней ночи закуделила крещенская метель — высокий намело сугроб.

И лежал он под сугробом серебряную ночь.

В синем сумраке тихо плыли синие и белые тучи и, как тучи, плыли реки — синяя Сухона и белая Двина.

Зацветала река цветами — последние корабли уплывали: один в Белое море на святой Соловец-остров, другие ко святой Софии в Новгород Великий.

На Сокольей горе на бугрине сидел Прокопий блаженный.

— Милый братец, помолись о нас, даруй тихое плавание!

— Милый братец, благослови русский народ мудростью святой Софии, совестью пречистой, духом Михайлы архангела!

УНКРАДА

Что стоишь не веселая, белая береза, сестра моя родимая? Или опечалила весть моя недобрая, или сердцем что зачуяла, или вспоминаешь ты о чем?..

Одну думу думаю, и во сне мне снится на чужбине один сон, и как скажешь о твоем имени — Россия! Русь моя, моя родина привольная, ширь и воля, вольность русская, белая береза, сестра моя родимая! — вся душа замучится и растет тоска, как тьма вечерняя осеннею порой.

Вижу тебя, родина далекая.

Если б Бог тебе послал на долю счастье! Много по тебе прошло беды, труда и горя. Если б Бог тебя помиловал!

Вижу тебя, родина моя привольная…

“Зимы там долги и темны. Белый снег. Как завеют сильные, свирепые сиверы, наложит зима железные оковы на облаки и пойдет с гвоздем: оковывает воды и землю, накладывает на реки и озера ледяные мосты, скрепляет гвоздем. Зацветут тогда окна морозными цветами, заметет путь перистым снегом, а во воздуху лют летит, нижет на ветви скатный перебранный жемчуг. А придет весна, уснет черный северный ветер, приплывет с юга белый, потихоньку повеет. Встанут звери из спячки. Солнце опустит к нам на двор золотые качели, день и ночь стоит, стелет по лугам красный холст, сеет золотом. А вдоль берега белыми цветами калина светит темную поросль. Не заметишь — лето приспело. Ночи — в терновом огне. Звонкие песни. И вьются хороводы, как хмель. Так ночь до зари. Вот соберется гроза, разломит все небо и ударит проливным дождем, а за пролоем радуга. И поют, шумят луга. Ходит медведь. Колесом пошло солнце под гору, появилась паутина, летит над полями. В красном гарусе кудрявая рябина. Ледовая роса на заре. Это — осень. Унывно, тихо, прозрачно. По небу плывут облаки-лебеди… А лес у нас как расшумится, и уж в бую и в шуму его ничего не слышно, только слышен человечий голос. Это я запою тебе песню, моя родина привольная, о твоей шири и воле, о вольности русской, Русь моя, Россия родимая!”

Что же ты стоишь не веселая — белая береза — сестра моя?

ПОКОРЕНИЕ КАЗАНИ

Вижу три свечи на родной земле.

Первая свеча нескорая в подземелье у лютого черного пороха — грозная, за святую Русь и Москву сожгла.

— Эй, подкопщики, зажигальщики, ваш час настал!

Воску ярого свеча затеплилася…

А вторая свеча скорая в чистом поле в красном шатре перед Спасом заступающим —

— Помилуй нас!

Третья свеча — страстной огонь — в сердце святой Руси милосердной, перед Софией Премудростью, скорбеющей за весь мир.

За святую Русь помилуй нас!





Сергей Маковский


[ТВОРЧЕСТВО РЕРИХА]


Есть художники, познающие в человеке тайну одинокой духовности. Они смотрят пристально в лица людей, и каждое лицо человеческое — мир, отдельный от мира всех. И есть другие: их манит тайна души слепой, безликой, общей для целых эпох и народов, проникающей всю стихию жизни, в которой тонет отдельная личность, как слабый ручей в темной глубине подземного озера.

Два пути творчества. Но цель одна. Достигая ясновидения, и те и другие художники (сознательно или невольно) создают символ. Цель — символ, открывающий за внешним образом мистические дали. Так, от вершин одинокой личности к далям безликого бытия и от них снова к загадочной правде личного человека, смыкается круг творческой прозорливости.

У людей на холстах Рериха почти не видны лица. Они — безликие привидения столетий. Как деревья и звери, как тихие камни мертвых селений, как чудовища старины народной, они слиты со стихией жизни в туманах прошлого. Они — без имени. И не думают, не чувствуют одиноко. Их нет отдельно и как будто не было никогда: словно и прежде, давно, в явной жизни, они жили общей думой и общим чувством вместе с деревьями, и камнями, и чудовищами старины.

На этих холстах, мерцающих темной роскошью древних мозаик или залитых бледными волнами цвета, человек иногда только мерещится или отсутствует. Но полузримый, невидимый — он везде. Пусть перед ними безлюдный пейзаж: пустынная природа севера, овраг, роща, серые валуны; или — в затейном узоре иконной росписи не люди, а хмурые угодники, святые, ангел, строгая Оранта; или — просто этюд, рассказывающий сказку русско-византийской архитектуры… Уклоны рисунка, символика очертаний, красок, светотени, неуловимый синтез художнического видения возвращают мысль к тому же образу-символу. К нему — все творчество Рериха.

Кто же он, этот “безликий”? Какие эпохи отражаются в его слепой душе? К каким далям возвращает он нас, избалованных, непокорных, возвестивших “культ личности”?

Мы смотрим. Чередуются замыслы. Сколько их! В длинном ряде картин, этюдов, рисунков, декоративных эскизов воскресает забытая жизнь древней земли: каменный век, кровавые тризны, обряды далекого язычества, сумраки жутко таинственных волхований; времена норманнских набегов; удельная и Московская Русь…

Ночью на поляне, озаренной заревом костра, сходятся старцы. Горбатые жрецы творят заклятия в заповедных рощах. У свайных изб крадутся варвары.

Викинги, закованные в медные брони, с узкими алыми щитами и длинными копьями, увозят добычу на ярко раскрашенных ладьях. Бой кипит в темно-лазурном море. Деревянные городища стоят на прибрежных холмах, изрытых оврагами, и к ним подплывают заморские гости.

И оживают старые легенды, сказки; вьются крылатые драконы; облачные девы носятся по небу; в огненном кольце томится золотокудрая царевна-змиевна; кочуют богатыри былин в древних степях и пустырях.

И снова — Божий мир; за белыми оградами золотятся кресты монастырей; несметные полчища собираются в походы; темными вереницами тянутся лучники, воины-копейщики; верхами скачут гонцы. А в лесу травят дикого зверя, звенят рога царской охоты…

Мы смотрим: все та же непрерывная мечта о седой старине. О старине народной? Если хотите. Но не это главное, хотя Рериха принято считать национальным живописцем. Не это главное, потому что национально-историческая тема для него — только декорация. Его образы влекут нас в самые дальние дали безликого прошлого, в глубь доисторического бытия, к истокам народной судьбы. О чем бы он ни грезил, какую бы эпоху ни воскрешал с чутьем и знанием археолога, мысль его хочет глубины, ее манит предельная основа, и она упирается в тот первозданный гранит племенного духа, на который легли наслоения веков.

Человек Рериха — не русский, не славянин и не варяг. Он — древний человек, первобытный варвар земли.

Каменный век! Сколько раз я заставал Рериха за рабочим столом, бережно перебирающим эти удивительные “кремни”, считавшиеся так долго непонятной прихотью природы: граненые наконечники стрел, скребла, молотки, ножи из могильных курганов. Он восхищается ими как ученый и поэт. Любит их цвет, и маслянистый блеск поверхностей, и красивое разнообразие их, столь чуждое ремесленного холода, так тонко выражающее чувство материала, линии, симметрии.

Камни, в которых живет безликая душа ранних людей! Он верен им с детства; они вдохновили его первые художнические ощущения. Вблизи от родового имения Извара Петербургской губернии, где он вырос, на холмистых нивах рядом с мачтовым бором, в котором водились тогда медведи и лоси, были старинные курганы. Будучи еще мальчиком, он рылся в них и находил бронзовые браслеты, кольца, черепки и кремневые орудия.

Так зародилось его влечение к минувшим столетиям, и великая, тихая природа севера для него слилась с далями незапамятного варварства. Так маленькие камни “пещерного человека” заворожили его мечту. Впоследствии любовь к ним придала совершенно особый оттенок его исканиям примитивных форм. Это обнаруживается очень ясно в его декоративных композициях, в графических работах и даже в самой манере письма. Между холстами Рериха есть тонко обласканные кистью бархатные ковры с обдуманной выпиской деталей. Но есть написанные густо, тяжелыми, слоистыми мазками: они кажутся высеченными в каменных красках. И во всем стиле его рисунка, упрощенного иногда до парадоксальной смелости, как будто чувствуется нажим каменного резца.

С этой точки зрения искусство Рериха гораздо ближе к примитивизму Гогена, чем к народническому проникновению кого-нибудь из русских мастеров. Но Гоген — сын юга, влюбленный в солнечную наготу тропического дикаря. Подобно финляндским примитивистам, Рерих — сын Севера.

Каменный Север — в его живописи: суровость, угрюмая сила, нерадостная определенность линий, цвета, тона. И если иногда его картины, особенно ранние, неприятно темны, то причину надо искать не в случайном влиянии В. Васнецова или Куинджи (под руководством которого он начал работать), но в сумрачном веянии сказки, околдовавшей его душу. И если в его картинах вообще нет светлого полдня и так редко вспыхивают солнечные лучи, то потому, что образы являлись к нему из хмурых гробниц времени. Солнце — улыбка действительности. Солнце — от жизни. Думы о мертвом рождаются в сумраке.

Он пишет, точно колдует, ворожит. Точно замкнул себя волшебным кругом, где все необычайно <…>.

Когда от видений варварской были, от пейзажей, населенных безликим человечеством прошлого, от фантастических образов мы переходим к этюдам художника, изображающим архитектурные памятники нашей старины, мы чуем ту же странную, грозную тишину… Перед нами большею частью постройки ранней русско-византийской эпохи — зодчество, еще не определившееся в ясно очерченные формы, грузное, угрюмое, уходящее корнями в даль славянского язычества. Можно сказать, что до Рериха никем почти не сознавалось сказочное обаяние нашей примитивной архитектуры. Ее линии, лишенные красивой изысканности византийствующего стиля в XVII столетии, казались грубыми, и только. Художник научил нас видеть.

На его холстах эти дряхлые монастыри, крепостные башни и соборы — окаменелые легенды древности, величавые гробницы времени, хранимые безликой душою мертвых. Низко надвинуты огромные главы. Стены изъедены мхами. Хмурые глыбы кирпичей громоздятся друг на друге, кое-где оживленные лепным орнаментом и остатками росписи. Годы проходят. Они стоят, как гигантские каменные иероглифы, крепко вросшие в землю,— символы призрачных веков <…>.

Мы подошли к 1903 году, когда написано большинство архитектурных этюдов, о которых я говорил. Ими начинается ряд произведений, все более и более отдаляющих нас от Рериха “Старцев” и “Идолов”. Прелестная картина “Древняя жизнь” (1903), с млечной гладью озера, кривыми сосенками и игрушечными избами на сваях,— совсем не-ожиданный скачок к интимной стилизации пейзажа. Вспоминается еще “Дом Божий” на выставке “Союза (русских художников)”, проникновенная, задумчивая картина, навеянная Печерским монастырем и впоследствии уничтоженная художником в порыве творческого самоистязания, которое знаменательно для этой эпохи лихорадочных поисков, декоративных замыслов и первых композиций на церковные темы. Пишется “Сокровище Ангелов” (1904) и другой большой холст, последний холст в бесцветных, металлических тонах, струящих вещие озарения,— “Бой” (окончен).

Вся жуткая поэзия Северного моря вылилась здесь в симфонии синих, лиловых, желтых и красных пятен. Какой праздник сумрачного цвета и сумрачной мысли! Клубятся дымные грозовые тучи. Волны кишат яркопарусными ладьями. И в небе и в водах — яростный бой, движение зыбкого хаоса, мятеж темных стихий.

Эта замечательная картина могла бы быть итогом, если бы Рерих умел останавливаться и отдыхать. Но пока “Бой” является лишь итогом его живописи маслом.

Из работ последующих двух лет наиболее интересны пастели и гуаши: “Дочь Змия”, “Пещерное действо”, “Колдуны” и эскизы для росписи церкви в киевском имении В. Голубева Пархомовка.

<…> Действительно, трудно назвать художника, который бы чаще “менялся”, чем Рерих. Он один из немногих, не останавливающийся на творческом пути. Каждый новый холст — неожиданность и для нас, и для него самого. Я говорю, конечно, с точки зрения чисто живописной. Не довольствуясь знанием испытанного приема, побеждая искушения навыка, он импровизирует с утонченной смелостью счастливого искателя. Работает без отдыха, отвергая логику “самоповторения”. Таких неутомимых мало. Поэтому картины, которые еще так недавно казались итогом, выводом из всех предыдущих исканий, вдруг приобретают иное значение, отодвигаются куда-то назад <…>.

Масляные краски исчезают совсем. Наступает опять пора исканий: новой красочной гаммы, новых декоративных гармоний. В этих исканиях, может быть,— все будущее Рериха. Они предчувствовались уже давно. Но определялись только прошлым летом, во время вторичной поездки за границу, к святыням раннего Возрождения, в города Ломбардии, Умбрии, Тосканы.

Он многое увидел за эту поездку, многое пережил. И совершилось желанное. Угрюмые чары северных красок рассеялись, точно по волшебству. Его пастели делаются яркими, лучистыми; синие тени дня ложатся на зеленые травы; синие света пронизывают листву, и горы, и небо; солнце, настоящее, знойное солнце погружает землю в трепеты синих туманов.

Большинство эти этюдов, написанных в горах Швейцарии, где Рерих отдыхал после “итальянских” впечатлений, еще нигде не были выставлены. Но последняя картина-панно на московском “Союзе”, “Поморяне”, прекрасно выражает перемену, совершившуюся в художнике так недавно.

Нерадостность настроения, эпическая грусть мечты остались. Тот же Север перед нами, древний, призрачный, суровый. Те же древние люди, варвары давних лесов, мерещатся на поляне — безымянные, безликие, как те “Старцы” и “Языческие жрецы”, с которыми Рерих выступал на первых выставках. Тот же веющий полусумрак далей.

Но летние этюды и долгие подготовительные работы пастелью сделали свое дело. Темпера заменила масло. Фресковая ясность оживила краски. Природа погрузилась в синюю воздушность. И сумрак стал прозрачным, легким, лучистым.

Что повлияло на художника? Вечное солнце Италии? Или благоговейные мечты примитивов треченто и кватроченто — фрески Дуччо, Джотто, Фра Анджелико и гениального Беноццо Гоццоли, в Пизанской баптистерии, во дворце Риккарди, в соборе Сан-Джеминиано? Или просто случилось то, что неминуемо должно было случиться рано или поздно?

Не все ли равно? Я приветствую это новое “начало” в творчестве Рериха. И если идя дальше в том же направлении, он немного изменит жуткой поэзии своих ранних замыслов и станет менее угрюмым волшебником, я не буду сожалеть. Темные видения его юности не сделаются от того менее ценными для всех понимателей красоты… Но они не могут вернуться к нему и не должны вернуться.





М. Шмидт


РЕЛИГИОЗНОЕ ТВОРЧЕСТВО РЕРИХА


Среди имен Васнецова, Нестерова, Врубеля, Рябушкина, так потрудившихся над украшением православных церквей, почетное место занимает академик Рерих, также внесший большую работу в русское храмостроительство. Обширная литература посвящена исторической и так называемой Гималайской части художественной работы академика Рериха, но нам, православным, знаменательно знать и о его религиозных церковных работах.

Знакомясь с этим материалом, мы узнаем, что многие храмы российские имеют религиозные мозаики, фрески или иконы кисти Рериха. Не говоря уже о том, что первая картина мастера была “Рассказ о Боге”, и в 1903 году появилась всюду отмеченная серия русских монастырей и святынь, с 1906 года по 1916-й художник неустанно принимает участие в целом ряде выдающихся церковных строений. При благословении Киевского митрополита Флавиана художник создает эскизы, стенописи и мозаики для храмов в Пархомовке Киевской губернии. Все святые изображения выдержаны в русско-византийском характере, ибо художник всегда избегал всякой модернизации священных изображений. Нам запоминаются “Покров Пресвятой Богородицы” — строгий купол, Пантократор, ряд архангелов и всех сил ангельских. Также замечательны и мозаики для храмов в Шлиссельбурге с много раз воспроизведенными в художественных изданиях образами святых апостолов Петра и Павла, святых Бориса и Глеба, архистратига Михаила в глубоких насыщенных тонах. Затем следует иконостас для женского монастыря в Перми и по благословению митрополита Антония мозаики для Почаевской лавры, в которой собраны изображения всех святых Стратилатов русской церкви. Почти одновременно с этим создается живопись часовни в Пскове, изображение святого Георгия Победоносца для домовой моленной Нечаева-Мальцева, а послед-ние годы [жизни в России] художник сосредоточивается на стенописи в Талашкине, имении покойной княгини Тенишевой под Смоленском. Кроме того, изготовляются религиозные изображения для Марфо-Мариинской общины в Москве, фрески для частной часовни в Ницце и многие другие отдельные религиозные изображения, стяжавшие известность на Миланской, Венецианской и Парижской выставках.

И среди последних работ художника [тогда же] мы видим воспроизведение многих религиозных, православных сюжетов, находящихся в настоящее время как в Музее в Нью-Йорке, так и в европейских центрах — Париже, Белграде, Бельгии и других центрах. Среди этих последних работ художника, широко отмеченных как в иностранной, так и русской зарубежной печати, имеется незабываемая серия из жизни преподобного Сергия Радонежского, которому, как известно, особенно предан художник.

Кроме того, широко воспроизведена так называемая “Священная Сюита”, посвященная русской монастырской жизни. Нельзя забыть и картин “Моление о Чаше”, “Пресвятая труженица”, “Трон Невидимого Бога” и “Огненный Ангел”, который как бы входит в серию предвоенных предчувствий художника. По воспроизведению мы знаем “Святую Царицу Небесную, охранительницу” — изображение, посвященное Пакту Рериха по сохранению культурных сокровищ.

Из самых же последних картин, уже написанных в Гималаях, известны “Сергиева пустынь”, “Звенигород” и “Ныне силы небесные с нами невидимо служат”. Все эти рериховские изображения связаны справедливо называемым рериховским стилем, который основан на глубоком изучении византийского, романского и новгородского мозаичного и иконописного искусства. В одной из биографий художника отмечено, что митрополит Антоний, смотря на картину Рериха “Ростов Великий”, сказал: “Это молитва земли небу”. И действительно, в этом вдумчивом определении иерарха православной церкви выразилось тонкое понимание искусства Рериха.

Эти молитвенные изображения проникнуты изучением древнерелигиозных форм православных. “Царица Небесная” храма Святого Духа в Талашкине является, может быть, наиболее [ясно] выраженным произведением этого монументального характера. Фреска огромных размеров вся напитана сильными красочными сочетаниями, как нельзя более способствующими торжественному впечатлению поклонения Матери Господа всеми силами ангельскими. Таким образом, академику Рериху удалось щедро и неустанно послужить русскому церковному строительству, и надо только надеяться, что при современных условиях эти памятники русского искусства не будут разрушены.

Газеты сообщали о том, что большие панно художника “Казань” и “Керженец” не так давно были варварски изрезаны и уничтожены большевиками. Весьма вероятно, что и церковным изображениям могут угрожать многие свирепые опасности, и тем более хочется знать о тех, кто внес свою щедрую творческую лепту в святое дело строительства.

Не забудем, что академик Рерих кроме живописи применял свои способности и в архитектуре. Так, он получил первую премию на конкурсе [на проект] церкви в государевом имении Скерневицах, дал несколько проектов скитов и часовен имени Преподобного Сергия. В этих проектах чувствуются излюбленные художником новгородский и псковский характеры.

Не забудем также еще два ценных обстоятельства в религиозной деятельности Рериха — открытие им иконописной мастерской при Школе императорского Общества поощрения художеств во главе с известным иконописцем Тюлиным, а также основание иконной мастерской для инвалидов прошлой войны. Очерки Николая Константиновича “О правовом положении иконописцев на Руси” и “Иконный терем” обратили на себя широкое внимание, а в статье “По старине” Рерих явился ярким апологетом древнего иконописания.

В картине Рериха “Земля всеславянская”, находящейся сейчас у короля Александра в Белграде, изображен инок, устремившийся взором в дали славянские, в которых раскинулись города и селения, где текут полноводные реки и синеет мощный бор. Над иноком виден колокол. Не есть ли это напоминание о чтимом преподобном Сергии уже близким призывному колоколу.

Может быть, в этом обзоре мы пропустили еще несколько выдающихся творений художника, но нам в рассеянии сущем трудно уследить за неутомимым творчеством, сейчас рассыпанным по многим странам. Но каждое напоминание о том, чем мы, несмотря на все трудности, владеем, уже есть упрочение и сложение наших неотъемлемых сокровищ.

1934.





Михаил Бабенчиков


МЫСЛИ О РЕРИХЕ


Славны те, кто с опасностью для жизни, среди бескрайних и пустынных песков ищет истоки великой реки.

Вдвойне славен тот, кто в пустыне будней ищет истоки Великой Реки Жизни.

Все видели не раз, как ребенок подсматривает в запретную щель, как слуга тайком подслушивает беседу господина.

Праздное любопытство. Не о нем говорим.

Знаем любопытство иного рода — благородное любопытство ищущих красоты и мудрости.

Ему хвала. Ему преклонение.

Говорим о том, чье искусство, по вещему слову гениального поэта Индии Рабиндраната Тагора, “ревниво оберегает свою независимость, потому что оно велико”.

Говорим о том, чей мир есть мир истины и красоты, а пу-ти — пути благословения.

Говорим о том, чье имя “на устах всего мира”.

Говорим о Рерихе.

***

Из далекого Севера, где озера, как сталь, а почва пропитана железом. Из земель, где вековые курганы еще таят нож и топор первобытного человека, а жизнь хранит память о татарском огне. Из цветущих долин Тибета и Индостана. Из Чикаго и Лондона слышим слова. Слова художнику, обращенные к нему со всех концов мира: “Благодаря вам мы нашли такие прекрасные горы, где залежи руд неисчерпаемы. По вашей ярости подковы коней наших подбиты чистым серебром, недосягаемым в преследовании. Благодаря вам шатры наши светятся синим огнем”.

***

Я пишу эти строки. Я смотрю на золотисто-ржавое “За-клятье огня” Рериха. На языки яростного и всепожирающего пламени. И мне отрадно знать, что пламя его теперь иного цвета.

***

Около Фалюта на путях к Канченджунге растет черный аконит. Ночью, когда спит все живущее, его цветок светится, как неугасимое пламя. Тем, кто знает легенду русского “жар-цвета”, этот “бодрствующий” в ночи цветок напоминает, что для “исполнения всех желаний нужно бдение”.

Я видел пламя аконита на полотнах Рериха.

***

Только люди, чувствующие грандиозность новых задач, новых обобщений и практических выводов.

Только зоркие, привыкшие всматриваться вглубь и вдаль.

Только люди искусства и знания видят очертания заманчивых скал и полосу светлеющего на горизонте неба, видят то, чего еще не видят все — видят Будущее.

***

Один русский геолог, ум светлый и открытый, рисуя себе гармоническую картину грядущего мира, представляет будущее в виде “прекрасного города из яшмы, окруженного стенами из цветного камня и горящего огнями подобно лучшим драгоценным камням. Все необычно в этом городе. Красота и радость в нем мерило человеческого богатства. И старый мир, взвешиваясь на новых весах, не по весу золота, не по длине серебряных свитков и шелка, а по глубине радости и счастья, по гармонии и мощи небывалой земной красоты, приобретает новые, до того скрытые черты”.

Картина нам непонятная; но разве нам понятно будущее в каких-либо иных его формах?

***

Я не знаю, каким мыслит себе Рерих будущий обновленный мир. Но я знаю картины Рериха. Знаю пламенную проповедь его о гармонии и красоте, об искусстве, как “музыке духовного призыва, звучащей вне состояния бирж и вне заседания Лиги Наций”, и я утверждаю, что его представление о грядущей счастливой поре окрыленного человечества во всем совпадает с “мечтой” моего ученого коллеги, прозревающего будущее мира в подлинно “рериховских” живописных тонах.

***

Слепы те, кто видит в Рерихе только живопись. Мудры, видящие в нем одного из величайших духовных вождей нашей эры.

***

Многоязычна проповедь о Прекрасном. Многообразны пути, ведущие к Истине и Красоте.

Но едина цель. Ибо все “борцы против пошлости — в одном стане”.

Рерих пишет: “Одинокие люди, разделенные горами и океанами, начинают мыслить о соединении элементов, о творческой гармонии”.

Как в искусстве, так и в науке. “Не об исторических местах говорю. Не о памятниках древности. Музей — музеем. А жизнь — жизнью. Теперь не нужно мыслить о былом. Теперь — настоящее, которое для великого будущего. И еще скажу вам: “Помните, сейчас пришло время гармонизации центров, это условие будет краеугольным в борьбе против “механической цивилизации”, которую ошибочно иногда называли культурою”.

Так говорит Рерих в своих “Путях Благословения”.

Сотни примеров подтверждают сказанное. Назовем два, из числа самых крупных.

Кто читает “Дейли экспресс” или органы советской прессы, тот знает о юноше Миронове, замечательном художнике-самородке, Миронове, которого крупный английский портретист сэр В. Орпен называет “необычайным талантом”. Сын шахтера, проведший детство в Уральских горах, в кругу суровых золотоискателей, Миронов, в наше время прославления индустриализма и рабства перед промышленной инженерией, зовет всем своим искусством к истокам совершенной гармонии и красоты, к “художественной человечности”.

А вот другое. В старом Гейдельберге ученый В. Гольд-шмидт и его ученики, стремясь воссоздать прошлую историю кристалла, пытаются, в характере его постройки и условиях роста, познать тайну мировой гармонии. Раньше Гольдшмидт и его ученики изучали процесс разрушения, гибели этой постройки; сейчас в их мастерской-лаборатории раскрывается тайна ее роста.

***

Итак. Все об одном и том же. Без устали. До последнего часа. О мудрости и красоте. Это главное.

***

Ни тома запыленных книг, обреченных на гибель и забвение. Ни нищета скудных слов о том, что “будет”, а краткое радио о том, что “есть”, что творится в мире, вот то, что нам нужно в наши дни.

***

В старинном особняке — дворце на Риверсайд-Драйв, в Нью-Йорке, помещается музей Рериха. За два года в нем собрано свыше 600 картин мастера.

Специальный отдел музея содержит более 80 картин, посвященных Индии (“Его страна”, “Сиккимский путь”, “Зарождение тайн”, “Гималаи”). Отдел этот носит имя Елены Рерих, жены художника, постоянной спутницы его странствий.

Неисчислимы сокровища духа. Безмерно велика роль почина, предпринятого зачинателями собрания.

Слава народу, воспитавшему творчество художника. Слава стране, приютившей так щедро его картины.

Россия и Америка — это не случайно. Велики культурные связи, соединяющие две эти страны. Велика культурная миссия, предназначенная обоим народам. Недолог срок, и творческое объединение наступит для обеих стран. Среди прочих сочувственных голосов об этом свидетельствует и Рерих, “названный другом Америки”.

***

Музей Рериха — не “темница”, а дом Красоты.

Музей Рериха — очаг, у которого “греются человеческие сердца”, очаг, на который держат путь все, кому дорого “красивое в жизни природы и возвышенно-героическое в жизни человека”.

Вспомним, что о создании такого музея мечтал некогда и благородный Рёскин.

Мечтал, создавая свой музей в Меербрукском парке Шеффилда.

Теперь эта мечта осуществлена. Будем же верны ей до конца. Создадим сеть музеев, подобных дому Красоты на берегах Гудзона, ибо надлежит помнить, что “нужна открытая, громкая песнь о любимом, нужны ясные слова о том, что хочешь сказать”.

***

Рерих прав: “Дайте искусство народу (скажем — народам). Украсьте не только музеи, театры, школы, библиотеки, здания станций и больниц, но и тюрьмы”.

Больше того, саму природу украсьте заботами о ней.

Или вы не видите, “сколько молодых сердец ищут прекрасного и истинного?”

***

Учитель на вершине мирового признания не нуждается в прославлении.

Зато радуется сердце Учителя, видящего рост и успехи учеников.

Помните полотно Рериха “И мы трудимся”? Разве не сбылось предсказанное!

Растет круг последователей. Крепнет мощная международная художественная организация.

Сколько стран, сколько народов братски объединила она.

Сколько предстоит ей еще объединить.

Пополняются ряды и новыми отдельными именами. Последним примкнул величайший поэт современной Италии Габриэль д’Аннунцио.

Только ли имена? Нет, имена и люди. А люди, значит, и людской труд.

Так строится под рукой мудрого зодчего мощное сооружение, творится одно из замечательных дел нашей эпохи — дело Corona Mundi.

***

Наивно говорить о славе там, где речь идет о бессмертии. “Люди, встречавшие в жизни Учителей, знают, как просты, и гармоничны, и прекрасны они”.

Рерих “научился от земли, и от всех голосов любви, говорящих в его душе, любить и понимать жизнь и человечество”.

Тысячи послушных учеников, “обрадованных радостью познания новых далей”, мысленно тянутся со всех концов к нему.

***

Велика армия проводников искусства и знания в мире —

юные, старики, женщины и дети. Всего больше юных. За ними будущее.

Велика армия, но ведь и это только начало. Сколько готовых вступить, но еще не призванных в ее ряды. Знаем, дойдет черед и до них. Истинно: правы те, кто говорит: “Все люди — художники, но мало кто знает об этом”. Скоро узнают. Узнают все.

***

Мы разучились дышать полной грудью. И живя в тесных и темных ущельях, называемых нами домами, мы в какой-то мере уподобились первому человеку, чье жилище мало чем отличалось от логова зверя.

Но он, наш предок, знал восторги свободы, знал упоение в открытой борьбе, знал детскую радость неожиданных открытий.

Мы лишены и этого. Мы потеряли представление о том, что такое свет, воздух, сила, крепость и красота.

Мы сузили наш взгляд на задачу художника, видя сущность всего его дела в поставке картин на наш рынок.

Мы преступно пренебрегли живым источником художественного вдохновения, полными современной гармонии образцами космического творчества — причудливой окраской и формами животных, растений и камней.

И мы несправедливы, называя мертвыми создания тревожного и пламенного человеческого духа, продукты творческой воли, работу трепетной, живой человеческой руки.

Мы забыли, что памятники искусства, отражающие жизнь,— суть куски самой жизни.

Как забыли и то, что всякое творчество, направленное на улучшение, обогащение, просветление и продолжение этой прекрасной, единственной по своей красоте земной жизни до пределов поистине чудесного, нетленного существования, есть, конечно, художественное творчество.

Мы жестоко ошибаемся, исключая из семьи великих художников Бербенка, занимавшегося всю жизнь вопросами улучшения растительных видов, или игнорируя любого иного работника мысли, погруженного в заботы об улучшении нашего людского существования.

Наука и искусство — родные сестры.

И мы знаем несчетные примеры, подобные примеру Фламмариона, когда научный труд читается нами, как поэма, а поэма дает материал для точных выводов.

Исследователи неведомых стран — все Нансены, Козловы, Свен-Гедины, ученые всех видов — Освальды, Боры и Менделеевы, мудрецы — Сакиа Муни, Конфуции и Магометы, изобретатели, подобные Эдисону и Маркони, простые смертные бывают больше художниками, чем те, кого мы привыкли называть этим именем.

Но их творчество распылено.

В их задачу не входит забота о прекрасном, и они служат ему не сознавая значения и красоты результатов своего труда.

Они разъединены, разбиты на лагеря, далеки друг от друга, и одинокие голоса их тонут в шуме голосов безличной толпы.

Протекая в сфере как бы полунамеков и выражая то, что еще не осознано в полной мере, творчество Рериха задевает все вопросы, поставленные нами на разрешение.

Мы читаем его картины, как книгу, и видим себя героями его эпических вымыслов.

В нем самом нас пленяет редкостное сочетание — огромные знания, обычно присущие лишь изверившимся и малоподвижным натурам при наличии бодрости и сил, свойственных человеку, едва вступившему в жизнь.

Мы знаем, что он не разделяет наших сомнений и колебаний. Но мы верим и будем верить, что Рерих не остановится на полпути. Но пойдет дальше. Исследуя. Поучая. И преображая своим чудесным искусством нашу темную, бессолнечную действительность.

***

Перед нами картина — холст, краски, подрамник. Мы не знаем ее сюжета. Предположим, что мы не знаем и имени ее автора. Но мы занимаемся искусством. И мы склонны даже иногда покритиковать. Нам не нравится тон лица крайней фигуры. Мы находим композицию несколько нарочитой, а колорит преувеличенным. Мы смотрим, а затем отходим в сторону. И что же? Картина преследует нас. Мы чувствуем на себе магию ее красок. Необъяснимую власть того самого колорита, сюжета и композиции, которые мы только что так легко осудили.

В нас самих происходит какая-то перемена. Сначала неясно. Потом все отчетливей мы начинаем замечать, что мы уже не прежние. Что-то коренным образом изменило нас, наши вкусы, наши стремления, наше поведение.

Мы начинаем быть терпеливее с врагами. И больше теперь ценим друзей.

Мы не верим в чудеса. Еще меньше мы верим в исцеление силой искусства.

И все же мы чаще и чаще задумываемся над тем, над чем раньше никогда не думали.

***

Не называйте Рериха “мистиком”. Не возводите хулу на знание, недоступное вам.

Помните, “что отрицающий великую реальность всего сущего так же невежествен, как отрицающий беспроволочный телеграф, радий, передачу снимков на расстояние и все те реальные научные вещи, которые так недавно казались сказкой”.

Удивительная методика оптики за последние 100 лет открыла нам миры ничтожнейших живых существ, и строение живых клеток, и строение неорганической природы, и строение звездного мира.

Но не обольщайте себя мыслью, что нет “чудес”.

Ибо где вы найдете доказанные свидетельства всему, что происходит в мире?

И еще знайте, что кроме “чудес техники” есть чудеса воли и творческого духа человека.

***

Не забывайте, что искусство обращается прежде всего к “фантазирующему разуму” — представляет, строит догадки, предположения, рисует картины и образы, каких не видели и не увидят, может быть, никогда многие из нас.

Не забывайте, что “фантазирующий разум” есть способность, при которой каждая мысль и чувство рождаются одновременно с их чувственным отражением или символом.

Не забывайте, что всякое произведение искусства символично, а прямая и первая обязанность художника не доказывать, а показывать.

Будьте доверчивее к людям искусства.

Не закрывайте дверей, так широко распахнутых перед вами.

И не твердите угрюмо “не знаю”, “не видел” тогда, когда вас еще только зовут “смотреть”.

Ведь не спрашиваете вы у неба, почему оно голубое, а у травы, почему она окрашена в зелень? Зачем же вы требуете от художника, получившего нужное ему вдохновение путем прямого и личного соприкосновения живого ума с миром, чтобы мир его представлений был окрашен в ваши краски? Да и что значат “ваши”, тусклые краски по сравнению с сияющей, радостной палитрой Рериха?

***

Мы пришли в этот мир не для полноты познания (это свыше наших сил, но для полноты привязанностей к миру. И мы не знали бы приступов отчаяния и учащающихся самоубийств — этих признаков разложения мирового духа, если бы чаще думали о наших кровных связях с мировой гармонией.

***

Против недугов века. Против гнева, злобы и жестокости нет лучшего лекарства, чем искусство. И нет опытней врача, чем служитель истины и красоты.

Часто слышим. Часто говорим и сами о ком-нибудь: “Он заразил нас своею печалью”. Будем же не печалью, а радо-стью заражать сердца друг друга.

Преисполнимся радости. Радостью, Великой Радостью заражает нас искусство Рериха. Радость сулит нам грядущий, новый мир.

***

Не слова, а действия. Не домыслы, а свой личный труд должны принести мы в дар мудрому художнику и его делу. Ибо дело Рериха — дело нас самих.

Сомкните ряды, уверовавшие. Соединитесь для того, чтобы разнести по всем странам мира светлую весть о могуществе прекрасного.

***

“Пути Благословения” Рериха не собрание отвлеченных рассуждений. Не утопия, подобная утопии Мориса, но утверждения, выводы, основанные на бесчисленных фактах.

***

У Рериха практицизм, культура, вкусы западника. Непреклонная воля северянина. И созерцательная душа поэта, делающая его столь близким сыном Востока.

Его ум полон великих воспоминаний.

Своими узкими, пристальными и глубоко посаженными глазами он смотрит на здешний видимый мир, как на некое отражение далекого мира, в котором он жил когда-то и где будет жить опять, верный тайне бесконечных превращений всего живого и сущего.

Мы изумляемся его энергии и неисчерпаемым запасам его творчества.

А он не перестает, и, надо думать, никогда не перестанет удивлять нас богатством, которое таят извилины его мозга. Когда его глаз устанет смотреть на великолепие зрелищ, протекающих в его воображении, он отдыхает. Он берет перо и набрасывает на бумаге избыток того, что частично мы видели на его картинах.

Он рассказывает о первых днях пребывания человека на земле, о его замыслах в борьбе с косными силами природы. Он описывает нам быт и нравы наших предков с таким трепетным волнением и таким изобилием подробностей, что власть прошлого окончательно овладевает нами. Он говорит языком очевидца: о татарском полоне, о жестоких набегах викингов, о степи, где никнет ковыль, стынут трупы и ворон клюет добычу.

Он заставляет нас отчетливо слышать, как враг крадется из-за кустов и как наш предок поет своим детям о стране чудес, обещанной людям, как счастье, далекой Индии.

Мыслитель и поэт, он слагает свои поэмы, похожие на древние саги, на коне.

И расположившись на ночлег, в походном шатре, под опрокинутым в небе узором звезд, среди безмолвия пустыни, он задумывает свои живописные произведения.

С годами на лицо его пала тень Великого Покоя. Он ищет уединения и в молчаливом созерцании познает сладость забвения от суеты. Но жизнь его по-прежнему преисполнена движения.

Познавший в прошлом восторги общения с сияющей, праздничной красотой латинского гения, искушенный в области изучения остатков древнего славянского мира, он теперь, когда творчество его вступило в полосу зенита, раскрывает запретную для большинства из нас книгу о величии и красотах Тибета и Индии.

Сейчас, когда эта книга прочитана им наполовину и часть узнанного уже перенесена на полотно, мы начинаем угадывать, какие несчетные и не сравнимые ни с чем дары нам готовит будущее.

Мы с нетерпением ждем продолжения этой удивительной жизни, блестящий след которой, развертываясь на наших глазах, погружает нас в созерцание сказки, волшебного сна, небытия, за пределы всех виденных когда-либо нами видений.

Пройдя в молодости путь варягов, а ныне следуя по следам Марко Поло, он уносит отовсюду и бережно хранит любовь к скудным порою обломкам и знакам былой земной славы.

Привыкнув общаться на протяжении всей своей жизни с величайшими умам всех времен и нардов, он ведет за собой целый мир представлений, понятий и верований, порою угасших и тускло мерцающих в сумерках нашего сегодняшнего дня, порой вновь обретших себе бытие если не в нашей жизни, то в нашем пробужденном сознании.

Вопреки многим художникам значительной величины Рерих в защиту “своего” не оставляет в тени и созданного другими.

Наоборот, он, скорее, ищет средства утверждения и закрепления в нас памяти обо всем, когда-либо сделанном во имя красоты, стремясь передать нам великое счастье внерасовых и внекастовых любви и братства.

Оттого миссия Рериха шире и значительнее обычной миссии художника. Оттого удел Рериха превышает все рамки наших всегдашних представлений о задачах искусства, а сама его идея художественного творчества далеко разнится от всех, принятых на это воззрений. Рерих знает, что сокровенный смысл человеческой деятельности, направленной на украшение жизни, уже давно утратил свою первоначальную глубину и высокое значение.

Рерих знает, что потребность в красоте возросла сверх меры, что число голодающих от недостатка красоты и гибнущих от невозможности в буквальном смысле дышать ею значительно превосходит число лечащих красотой.

Рерих знает также, что запасы красоты не иссякли в мире, а знахарство, выдаваемое за лечение, лишь вредит, а не помогает делу.

Рерих знает, что сила в объединении. А спасение — в вере.

И он бросает на время страну, в которой жили его предки и которая воспитала его. Он вкладывает ногу в стремя и рукой, привыкшей держать кисть, берется за повод. Он объезжает места, где собираются люди, останавливает коня и говорит собравшимся. Он говорит повсюду: на площадях городов, на папертях древних храмов, с вершин холмов и с палубы корабля. Он говорит одиноким и изверившимся, он говорит маловерным, он говорит толпе.

Мы видим парус его судна мелькающий в туманной дали, и когда я пишу эти строки, я знаю, что его верблюд мерной поступью роет золотой песок пустыни.

***

Долог и труден путь. Но бездействие еще труднее. А действовать — значит идти. Сложны и извилисты горные тропы. Столько поворотов. столько осыпей под копытами коня.

Сколько пересекающихся потоков и ручьев.

В вечном труде, в вечном беспокойстве о будущем протекают дни человека, века человечества.

Посмотрите на полотна Рериха. Люди строят города, ладьи.

Города, чтобы жить. Ладьи, чтобы плыть на них к новым берегам. Еще только строят. И так всегда.

***

Как часто мы о многом говорим “не знаем”, когда вернее было бы сказать “забыли”.

Из древних чудесных камней слагаются ступени грядущего.

Новгород Великий. Старое изжитое место.

Черная земля, хранящая многовековые тайны.

Псков, Печоры, Изборск, “выросшие на великом пути”, напитавшиеся лучшими соками ганзейской культуры, Юрьев-Польский, Смоленск, Ярославль, Рига, Ковно, Виндава, Венден и храмы Аджанты и Лхасы.

Подземная Русь и тайник дворца далай-ламы, гигантские ступы и монастыри Малого Тибета.

Не удивляйтесь. “Культуры разветвились слишком. Дуб всемирного очага разросся безмерно; мы боязливо путаемся в его бесчисленных ветках. В стремлении к чеканке форм жизни мы должны очищать далекие закрытые корни”.

Слышите ли — “должны”. Так говорит Рерих.

***

Пути затеряны. Нет старых дорог. Мы только знаем, где были они. Надо найти их.

***

Пером и кистью поработал на защиту остатков древней красоты Рерих.

В статьях писал: “Пусть памятники стоят не страшными покойниками, точно иссохшие останки, никому не нужные <…>.

Пусть памятники не пугают нас, но живут и вносят в жизнь лучшие стороны прошлых эпох”.

***

От дурного глаза лечимся. Лечимся красотой веков и вековою мудростью.

***

Мы знаем “Весну” Рериха, “Священную Весну”, когда зеленые, росные луга залиты солнцем, а даль едва подернута дымкой.

Мы знаем его голубовато-хрустальную зиму и его золотую осень, когда густые лиловые тени покорно ложатся на усталую землю.

Из года в год мы любуемся этой сменой. Сменой дня и ночи. Часов бдения и часов покоя. Мгновений, когда расцветают первые проблески холодного утра. И мгновений, когда на темнеющем своде ночного неба загораются первые влажные, дрожащие звезды.

Глубокое волнение охватывает нас.

Мы слышим клич “Зовущего”. Мы покидаем дом, друзей, близких, родину. И мы следуем за “Высоким и чистым”, в “Его страну”, где прозрачен воздух, где рано зажигаются звезды и где мерцают тусклоцветные ауры сияний. В страну Рериха.

***

Скользит наш челн по бирюзовой воде реки. С нами “Гонец”.

Мы плывем, направляемые мерными ударами его весла. Мимо нас бегут молчаливые и сумрачные берега. Колышутся тени. Шуршит камыш. Чуть плещут речные струи. И желтый осколок ущербного месяца бросает отражение, освещая нам путь.

Мы пробираемся сквозь непроходимые чащи и заросли ветвей по извилистым тропам, где след зверя мешается со следом человека. И по тропам, где крадучись не ступал и зверь.

Мы собираем дикие ягоды под стволами вековых деревьев и в прохладной тени их ветвей водим хороводы.

Мы отдыхаем на свежей пахучей траве в пещере отшельника и слушаем простые рассказы “О Боге”, о чудесных видениях, посетивших людей, о “Сокровищах Ангелов”, о “Доме Духа” и небесных знаках, виденных смертными.

Когда мы варим себе пищу на кострах, “Сходятся старцы”.

Понурив на посохи белые головы, они думают о прошлом.

Трещат смолистые плахи, и дым костров клубится черными тучами.

Лица наши обветрены, и тела наши стали бронзовыми от загара.

Но мы все идем и идем. Мы видим незнакомые страны и людей. Мы прислушиваемся к их непонятному говору и засыпаем по ночам, чутко внимая песне, которую поет чужая мать, укачивая чужого ребенка.

Нам говорят, что впереди зной, песок и пустыня.

А за ней море зеленое, как изумруд, и горы из самоцветов.

Мы идем. Звенит колокольчик верблюда, и даль клубится, как призрачный синий дым.

Но вот мы у цели. На стенах сказочного города словно притаились фигуры людей, молитвенно обращенных к луне. Это “Мехески — лунный народ”.

В их движениях порыв к какому-то незримому миру, где полное знание, где разгадка всего.

Здесь же снова “вопросы и поиски”.

***

Знаменательны пути, пройденные картинами Рериха.

Нет страны Запада, где бы не побывали они.

И не просто побывали, а остались навсегда украшением первокласснейших мастеров.

Париж, Берлин, Вена, Прага, Венеция и Милан видели его гостем на своих выставках.

Это — Запад. Между тем есть картины Рериха и на Востоке. О Рерихе писали и пишут. В России Л. Андреев и Ал. Бенуа. В Италии — Виттори Пика. В Финляндии — Аксель Галлен Каллела. В Дании — Лео Фейнбенгерг. В Англии — сэр Филипс. Во Франции — Дени Рош и Арсен Александр. В Америке — М. Фантон Робертс и Эггерс. У немцев — Петер Альтерберг.

Писали и пишут о “путях Рериха”, об “истоках его творчества”, о выраженном в искусстве художника “очаровании России”.

Наше слово о мудром делании Рериха.

Вот уже несколько лет мысль Рериха остается свободной. Ничто не может овладеть ею. Его ум, склонный к широким обобщениям, ум мудреца не перестает искать таинственных связей между буднями нашего существования и миром извечной правды.

Чудесная и жестокая прозорливость его срывает все покровы, обнажая вселенную в ее изначальной красоте.

Он говорит нам, что мы “задумываем одежду” и “строим города и храмы”, как наши далекие праотцы.

Мы протестуем. Но внутренне мы побеждены.

У него острый глаз, верное чутье и знание самых первичных эпох прошлого человечества.

Его тайна в непоколебимой мощи и широте его творчества.

Источник его творческой мощи в его стальной воле. Как в нашем безволии весь ужас нашего прозябания.

Нет ничего скрытого от нас. Он чувствует природу так же полно, как ощущает малейшее проявление человеческого духа. Ему понятна радость труда, как близок и час отдыха, свободного от всех пут повседневных забот и окрыленного мыслью об ином, нам сужденном, в грядущем существовании.

Его настороженное ухо привыкло слушать шелест прорастающих трав и шорох прибрежного камыша, ловить отдаленный бег зверя и внимать легкой поступи Незримого.

Наши слова скудны дать представление о его искусстве.

Наш язык беден для выражения его красочных снов.

Он видит краски, как мы ощущаем тепло и свет.

И то, что мы воспринимаем как тень, как отсвет предмета, как беспокойную игру пятен, он познает как реальность.

Мир для него — гармония. Для нас — беспорядок и хаос. Он учит нас видеть, как мы учим детей осязать видимое.

Обреченные року, мы проводим наши дни. Без веры. Без надежды на возможное освобождение.

И вот мы слышим стук в дверь нашего обиталища. Тревожный стук, предвещающий недоброе.

Сначала слышим только мы одни. Затем наши друзья, соседи. Соседи наших соседей и друзья наших друзей.

Из самых далеких концов мира до нас доносится весть, что там тоже.

Стук растет, усиливается, увеличивается.

При бледном свете сумерек при свете одинокой свечи мы робко отворяем дверь. Наши глаза слепнут от зарева всепожирающего пламени.

Мы видим гибель “Обреченного града” и тяжелую, источающую камни тучу, которая нависла над ним.

Мы слышим шум разрушения, треск низвергаемых зданий…

Мы видим бой на небе и на земле.

Лаву копейщиков и лучников. Тучи стрел и паруса кораблей, окрашенных кровью.

Мы слышим лязг мечей, стоны гибнущих и пронзительный “Крик Змия”.

Мы видим сонмы воинствующих ангелов и блеск мечей над трупами побежденных.

Мы слышим звон чаш, победные клики пирующих на тризне и голос древнего Баяна, оплакивающий павших.

Перед нами, как видение в зареве пожаров и хаосе разрушения, предстает “Ангел последний”.

Мы трепещем от страха. Мы зачарованы. Мы упиваемся музыкой огня. Нас пленяет невиданное зрелище.

Но вот “Прокопий Праведный отводит тучу каменную”. В кровавых отсветах зари и дымных волнах пожара мы начинаем различать “Черный берег”, неясные очертания кургана, где суровый жрец еще недавно приносил свои жертвы, и обугленных “Идолов”.

Мы познаем тщету “Дел человеческих”.

В нас пробуждается ненасытная любовь к миру.

Покой нисходит на нас. Мы начинаем любить благоуханную землю, цветочную ниву, вспаханную нашей рукой, прозрачность лилово-стальных вод и прохладу темного бора.

Мы с лаской припадаем к земле. Часами бродим по крутизнам сочно-зеленых холмов, любуясь серебристым ковром далекой степи. Следим за полетом белой чайки высоко над нашей головой и, заглядывая в синие глаза рыбаков, ищем в них, как в озерах, собственное отражение.

Мы взбираемся на вершины гор и оттуда наблюдаем бег золотистых облаков по чуть розовеющему небу “Границы царства” и синеющей дали “За морями земли великие”.

Наше ухо, привыкшее к нестройному шуму боя, отдыхает среди великого молчания, каким объята вселенная в этот тихий час.

Мы ищем тишины, покоя и мира. И мы забываем на мгновение о душивших нас кошмарах, убаюканные мерным качанием колыбели на груди вечности. Среди утлого и мимолетного. Среди кичливых поступков и безумных страстей. Среди малых дел и бесцельных поисков голос Рериха звучит, как подземный рокот разрушенных городов, как голос ветра, пронесшегося над пустыней, где некогда была жизнь, а теперь песок, пепел дымного костра и черные призраки “Зловещих”.

***

“Природа всезарождающая и всепожирающая есть собственное начало и конец, рождение и смерть. Она произвела человека собственным могуществом и берет его к себе назад”.

Так учит мудрость Ману.

Многие ли из нас знают “восторг перед скалами, пропастями — живописными путями старой лавы”?

Многие ли из нас “изумляются кристаллам и морщинам каменных цветных наслоений”?

Поверхность земли изменила свой вид.

А мы по-прежнему упрямо рядим прекрасное в своей наготе ее тело в нищенские и убогие уборы нашей жалкой фантазии.

“Я верю только в то, что существует в природе”,— мудро замечает Рерих. “На Востоке люди чувствительнее — они знают внутренне больше, чем мы”.

Любите землю, ибо мы земля. Изучайте движение планет, строение кристаллов, причудливую архитектуру горных пород — нетленный покров земли.

Голос Рериха учит.

Влекомый ненасытной жаждой познания, Рерих проезжает в 3,5 года все крупные города Америки, останавливается на берегах Сены, любуется цветущими долинами Италии, а затем, медленно передвигаясь на верблюдах по пескам, следует через Цейлон в Гималаи к границе Тибета.

Здесь он проходит границей Непала в Кашмир, посещает сто древних монастырей Сиккима, за сорок миль видимых издали. Осматривает под Канченджангой мрачные пещеры, где сокрыты драгоценные клады и где в каменных гробах скрываются пещерники, истязая себя во имя неведомого будущего. Присутствует на богослужениях в буддийских храмах и направляется дальше, через Хотанский оазис и Китайский Туркестан, в сердце Советского Союза — Москву.

Он друг всех путников. Повсюду он смешивается с шумливой и пестрой толпой, то наблюдая, как медитируют ламы, то размышляя над фресками древних стенописей “о знании, выраженном в прекрасных символах”.

Его не останавливает ничто. Ни трудность опасных переходов, усеянных скелетами. Ни крутизны горных кряжей, в ущельях которых притаились мшистые тигры и леопарды. Ни глухой ропот завистливых врагов.

Он слишком верит в правду того, чему служит и поклоняется. Он жаждет не новизны, но общности впечатлений. Он ищет порванную нить, некогда связывавшую воедино все сущее, первоисточников всего, что некогда уже предстало и ныне предстает перед его глазами.

Поэтому больше всего его занимает глубокое сходство народных легенд и верований, полустертые общие черты разнородных памятников, одинаковость не разгаданных еще ни одним ученым знаков, покрывающих лицо вселенной.

Напав на след и разгадку одного, он тотчас же продолжает поиски в отношении другого.

Его привлекает греческое влияние на гандахарское искусство и близость типа Будды типу Аполлона. Его внимание уже давно приковано родством индийской, христианской и буддийской культур, единством начального пути всех народов. Он знает, что “через Византию грезилась нам Индия”, и он пристально вглядывается в четырех богов, приносящих чаши Будде, вспоминая легенду о поклонении волхвов.

Подобно Падме Самбхаве, он “Беседует с духом гор” на гряде облаков, окутывающих вершины Гималаев.

Подобно Магомету, пребывает в состоянии почти молитвенного экстаза среди янтарно-розовых скал, под сенью бледно-сиреневого неба.

Подобно библейскому Моисею, простирает руки вдаль, где густая лиловая мгла пронизана изумрудно-белой пеленой северного сияния.

Он проводит дни в непрестанном труде, подобно древнему подвижнику Сергию из Радонежа. И подобно Конфуцию, странствует из конца в конец, то внезапно исчезая из наших глаз в сизых клубах вечернего тумана, то появляясь вновь на фоне зелено-синей листвы причудливых деревьев.

Он испытывает пламень своей веры во всех религиях. И не останавливается ни на одной.

Обращая взор к берегам прозрачного Волхова, он подолгу пребывает у подножия статуи Вечно юного аскета из Капилавасты в дыму курений, под сенью разноцветных знамен в самой гуще гигантских, диковинных, так непохожих на наши растений.

Его окружает другая природа и другой мир. Он пребывает в нем. А мы вечно боремся в нашем. И когда желтоватое бледное пламя, развеваясь по ветру, на мгновение освещает нам его неподвижное и непроницаемое лицо, мы не узнаем знакомых черт, ибо мы еще только учимся понимать скрытый смысл его Великого Искусства.

***

У Рериха много новых друзей — дань его новой жизни.

У них свои обычаи, своя, нам чуждая вера.

Вот один из них. У него ласковый, пристальный и грустный взгляд, светло-бронзовое лицо и падающее широкими складками желтое одеяние.

Он не ест мяса. Не ездит верхом. Не носит обуви из кожи. Не принимает подношений верующих.

Он ходит медленной походкой, жуя бетель, и тихо отстраняет посохом насекомых, чтобы как-нибудь нечаянно не раздавить их.

Он мудрец — лама. Мы называем его мудрость тайной и лжеучением. Он верит в нее, как в истину.

А вот другой. Его зовут Боше. В его скромной келье, на высотах Пенджаба в Майавати, за высокой оградой монастыря Вивекананды, на столе рядом со сложными научными приборами биолога рукописные гимны Миларепы — Франциска Ассизского буддистов.

Боше естественник и буддист. Его келья — его лаборатория.

***

Тагор и Боше — два лучших лица Индии. Они оба друзья Рериха.

***

В начале зимы ламаисты чтят день кончины Тзон Кха Па, “заступника всего страждущего человечества”. Среди тишины пустыни в эту ночь в доме каждого буддиста сияют яркие лампады в честь великого Учителя. Я видел огни этих лампад на картинах Рериха.

Огни братства, мира и любви.

***

Путь художника радостен победами, но труден. “Горные кряжи”, возникавшие неприступной преградой на путях Рериха, отметили собой все его искусство. Оттого так сложны массивы графических построений мастера. Так волнисты, изогнуты и упруги линии. Так “катастрофично” порой нагромождение грузных форм мощного “тела” его композиций.

***

У Рериха свое “умозрение в красках” и своя “смысловая” красочная гамма. Он знает, что истинная радость редкая гостья в этом мире. Поэтому чаще всего он берет чистую изумрудную зелень и розовый крап и располагает их так, что его картины внушают нам подлинную красочную радость.

Он хорошо знает, что мир еще далек от совершенства, ибо многое еще пребывает во мраке.

Поэтому, пользуясь индийской желтой, кадмием и охрой, он насыщает свои картины сияющим светом праздничных золотисто-желтых тонов.

Иногда умышленно он, наоборот, берет самые темные тона и, кладя краску тяжелыми густыми пластами, заставляет нас содрогаться, вспоминая об ужасе нашего темного прошлого и злых поступках, содеянных нами.

Он любит киноварь и жженую сиену, и, сознавая, что не всем суждено увидеть страны, посещенные им, он из очертаний берлинской лазури с изумрудными и оранжево-желтыми тонами создает красочные подобия того, что “Сам встретил”. Его глаз воспитан на фресках Пизы и стенописях Ростова Великого и Ярославля.

Беноццо Гоццоли, Сила Савин и Гурий Никитин передали ему свою пламенную любовь к чистой краске, чистому цвету. Он создает “Красные паруса”, “Синюю роспись”, предаваясь воспоминаниям о силе впечатлений, которые воспринял, погружаясь в сны древних стенописцев.

И он грезит сам, покрывая стены талашкинского храма великолепием красочного убора, напоминающего драгоценные восточные ткани.

Он испытывает то особое “горение”, которое выражается в пламени духа столь же, сколь и в пламени живописной передачи. Он наследует дивный дар изографов и создает фрески, подобные великолепию “О тебе радуется” и “Песни песней”, кисти наивных в простоте веры создателей Иоанна Предтечи и Ильи Пророка, украшающих своей гармоничной восточной пестротой цветущие берега величавой Волги. Кто знает, быть может, он раньше мечтал о создании еще более грандиозных росписей, призванных поспорить с этим мощным проявлением народного гения, и ждал только сооружения гигантских построек, на стенах которых он бы смог развернуть во всю ширь свою эпическую красочную повесть.

В конце концов он, наверное, осуществил бы и это. Но произошло обстоятельство, по-новому направившее всю его жизнь, все чудесное выражение и содержание его искусства.

Внутренний голос подсказал ему, что за каменной стеной, опоясавшей обреченную роковой судьбе землю, как “Обреченный град” опоясан телом змея, есть иные незримые обители. Внутренний голос подсказал ему, что мир, изображенный человеческой рукой, мир ограниченных идей и красочных фантасмагорий, значительно уступает миру свободной в своих проявлениях природы, миру поступков и дел, направляемых незримой рукой Промысла.

Внутренний голос повелел ему раздвинуть рамки его творчества, на время покинув все, что питало его в прошлом.

И он переступил порог своего дома в момент, когда “Властитель ночи”, мудрый в решениях земных дел, обычно скрывает под покровом тьмы все дневные яркие краски.

Очертания гор, по которым пролегали его пути, были сокрыты от его взора. Ему почудилось, что он и весь мир вместе с ним погружены в чашу, наполненную до краев синей мглой. Чашу, на дно которой брошены золотые зерна звезд.

Он не знал, куда идти. Но он встретил “Вестника”, ниспосланного ему “Сынами неба”. Вестника, который стал его проводником.

Он узнал, что отныне ему предстоит “Продолжать лов” и что его путь лежит в страны Востока. И он по-иному увидел мир. Иными прежние краски. Иным смысл некогда излюбленных им красочных сочетаний.

Все, что делает он теперь, он уподобляет “Благой стреле”, пущенной с самой вершины бесконечных горных кряжей. Тогда как мы называем это “Жемчугом исканий”.

Утихло зарево его живописных пожаров. И сказочные горы перестали изрыгать алчные языки пламени.

Внутренний огонь, некогда распалявший творчество художника, уступил место иному огню.

Его краски начали тлеть, как уголья, источая все оттенки лилово-синего, палевого и оранжево-розовых тонов.

Тревогу и угрозы сменили в его душе тишина и благостыня.

И небо, которое Рерих всегда так любил, сменив свою грозовую окраску, стало прозрачным и ясным.

Пастель и темпера для художника теперь дороже масла и акварели.

У подножия Гималаев и на ступенях древнего храма Элефантум в Бомбее Рерих пишет свои новые картины, и мы любуемся дрожащей воздушной цветной пылью пастели, напоминающей нам о призрачности нашего многоцветного воздушного мира.

***

Я знал многих почитателей Рериха. И когда я вспоминаю самое сокровенное, что было в них, мне понятно сказанное художником: “У всех вещей есть своя аура. Чуткий дух подбирает в окружающих предметах близкую ауру”.

Так ли это — судите сами. Я видел “Италию” Рериха у Блока. “Вершины гор”, “Поцелуй земли” и “Прокопия Праведного, молящегося за неведомых плавающих” у молодого, трагически погибшего Слепцова, а “Тропу прямоезжую”, “Варяжский путь” и “За морями земли великие” у Крачковского.

Всех троих уже нет в живых. С мечтой об иной отчизне — “не этой сумрачной стране” умер гениальный Блок. Цветущая земля приняла в свои недра молодого прозелита в искусстве Слепцова. Он погиб сброшенный лошадью во время верховой прогулки. Умер и трогательный в своей наивной вере “варяг” Крачковский, всю жизнь мечтавший о новых путях, о “тропе прямоезжей” и погибший “за морями”, там, где “земли великие”.

Я вспоминаю все это. Мне понятно, за что так любили Рериха Слепцов и Крачковский.

Мне понятны слова Блока:

Встретив на горном тебя перевале,
Мой прояснившийся взор
Понял тосканские дымные дали
И очертания гор…

У всех вещей своя аура. Искусство Рериха раскрывает ее.

***

Одна женщина-поэт средневековой Индии воспевает жизнь в следующих строках:

Я приветствую Жизнь в уюте дома и Жизнь широко
в неизвестном.
Жизнь — полную радости и Жизнь — тягостную своими
муками,
Жизнь — вечно движущуюся и убаюкивающую мир покоем,
Жизнь — глубоко молчащую и Жизнь — идущую шумным
прибоем.
Твой приход я приветствую, Жизнь, и приветствую я твой уход
.

Оставаясь на Западе и в Америке, Рерих всегда открыто заявлял о своей привязанности к новой “идущей шумным прибоем” России, а здесь, уже у нас, с великой любовью рассказывал нам о далеких, “убаюкивающих мир покоем” странах Востока.

***

Драгоценная чаша вековой культуры Запада тускнеет, погружаясь в тяжелое лоно океана.

На смену ей, сквозь лиловый сумрак надвигающейся ночи, в расщелинах сияющего неба “новые звездные знаки блестят и туманность созвездий ясна и прозрачна”.

***

Золотая Азия и Московская Русь. Древние связи. О сказочной Индии поется в русских былинах.

Со времен давних, с 15-го века, дошел до нас голос Афанасия Никитина тверитянина: “Аз же от многие беды поидохом до Индии”.

В сказочно цветистом Ярославле 17-го века шелками и бирюзой торгуют индийские гости.

О богатых дарах Индии поют нам фрески причудливых храмов, золото тканей, бирюза эмали, тонкий узор чеканки на лезвии меча.

***

“Залила кровью мир война. Засухи, ливни нарушили вековое устройство. Явил лик голод”. Снова забытое прозвучало: “от многих бед поидохом до Индии”.

Древние связи. Золотая Азия и Московская Русь.

***

Не печальтесь, что сильные уходят “в горы”. А мудрые покидают города.

Время настанет — вернутся обогащенными.

***

Безграничные дали открылись перед изумленными глазами всего человечества. Но жажда не утолена. Сколько неожиданных и неисчислимых по своим последствиям открытий ждет нас еще впереди.

***

Благословенны дары творящих непреходящее. Благословенны дни идущих путями Красоты и Правды.

***

Запад издавна тянуло к красочному Востоку. Тянуло неудержимо, властно. Многие гибли на этом пути. Многие выходили победителями.

Гибли оттого, что думали победить оружием. А побеждали словом. Сейчас поняли. Начинаем думать — оружие бессильно перед словом, рожденным знанием.

***

Извилист путь. Обрывисты кручи. Всего несколько шагов, и снова поворот. За ним вершина холма, открытого солнцу и всем ветрам.

Путник! Обрати взор свой к Востоку, где неугасно горит тройное светило Ориона. Останови коня, путник, и в глубоком молчании внимай словам Учителя:

Разве не видишь ты
Путь к тому, что
Мы завтра отыщем.
Звездные руны проснулись,
Бери свое достояние,
Оружие с собою — не нужно.
[...]
Светлеет Восток. Нам пора.
[...]
Звездные руны проснулись.
[...]

Мерно звучит колокольчик в мертвенной тишине пустыни. И длинная синяя тень верблюда ложится на золотой песок.

***

Мы все кочевники в этом утлом мире, где печаль граничит с радостью, а жизнь со смертью.

[1926]





Всеволод Иванов


РЕРИХ — ХУДОЖНИК-МЫСЛИТЕЛЬ


Этот труд заканчивался в феврале и марте 1925 года, когда над Харбином, гудя, летели снежные и песчаные бури из неоглядной Гоби, ставни стучали в мое окно, но в комнате было тихо и спокойно:

Ах, как отрадно в тесной келье
Лампада смотрит на тебя…
Опять в душе как бы веселье
И в сердце, знающем себя…

“Фауст”, перевод Фета

Родина и Красота — вот о чем думалось тогда, в те бурные весенние ночи. И ведь всегда Родина наша, Родина родится в наших сознаниях и бурях и в Красоте.

Бури — формы, красота — содержание, без которого не понять целого, как не понять форм слюдяного древнего фонаря, если не вставить внутрь свечи… Поэты и писатели, музыканты, художники и святые светят ясным, незакатным светом за тысячелетнюю нашу историю.

И среди немногих наших современников, которые любят и чуют этот ясный свет, несомый нашим всемирным народом, далеко в Гималаях работает и творит великий художник и мыслитель Н. К. Рерих. И пусть с приветом и поклоном будут посвящены ему эти мои строки, сиянию его искусства, теплоте его далеко прозревающей мудрости.

РОССИЯ И РЕРИХ

Рерих — русский.

И это — предопределяет.

— Что же значит: русский?

Это можно понять в двух смыслах:

— в узком,

— в широком.

Узкое, обычное понимание этого положения состоит в том, что понятие “русский” означает известные правовые, гражданственные, родовые и прочие отношения принадлежности человека к государству. Это понятие “русский” вполне реально, но при всем том оно не исчерпывает предмета.

Широкое же понимание означенного понятия заключается в том, что оно заявляет, что Рерих принадлежит к России как к совершенно своеобразному миру, с которым у него установлена крепкая и великая связь.

У западных публицистов и культурфилософов приходится зачастую читать, что в России не существует нации, а с ней не существует и таких национальных, четко выраженных отношений, какие, например, существуют между государством и отдельными личностями у французов, англичан, немцев. Что у русских эти отношения просто еще исторически не выработаны, не установлены.

Это верно. Связь эта, которую имеют в виду западные публицисты, есть связь гражданственная, установленная по ограничительному, объединяющему образцу римского права. “Civis Romanus sum” (“Я — гражданин Рима” — лат.) — эта гордая формула заключает в себе просто некий объем личных и государственных прав и обязанностей, которые точно определены и сформулированы.

События последних лет в России показывают, что там пока нет этой формулировки, нет этой осознанности в этих взаимоотношениях личности и государства, и когда она будет и в каких формах — представляет собой проблему творческого хода ее могучей и живой истории.

Зато в России есть другое. В ней есть живые, великие, глубокие тайные связи между матерью-страной — и ее сынами, между русским народом и отдельными русскими, которых или нет, или которые забыты в Европе.

Россия не только государство. Она — сверхгосударство, океан, стихия, которая еще не оформилась, не влегла в свои предназначенные ей берега, не засверкала еще в отточенных и ограниченных понятиях, в своем своеобразии, как начинает в брильянте сверкать сырой алмаз. Она вся еще в предчувствиях, в брожениях, в бесконечных исканиях и в бесконечных органических возможностях.

Россия — это океан земель, размахнувшийся на одну шестую часть света и держащий в касаниях своих раскрытых крыльев Запад и Восток.

Россия — это семь синих морей, горы, увенчанные белыми льдами; Россия — меховая зеленая щетина бесконечных лесов, ковры лугов, ветряных и цветущих.

Россия — это бесконечные зимние снега, над которыми поют мертвые серебряные метели, но на которых так ярки платки женщин; снега, из-под которых нежными веснами выходят темные фиалки, синие подснежники.

За жаркими, короткими континентальными летами приходят в России бесконечные пашни, над которыми колышутся золотистые жатвы.

Россия — страна развертывающегося индустриализма, нового, не виданного на земле типа, другого, нежели тот, который создан западным хозяином на римском праве собственности.

Россия — страна неслыханных богатейших сокровищ, которые до времени таятся в ее глухих недрах.

Россия — не единая чистая раса, и в этом ее сила. Россия — это объединение рас, объединение народов, говорящих на 168 языках, это свободная соборность, единство в разности, полихромия, полифония. Россия — союз народов, равных и дружественных, с великорусским народом в корне.

Россия — страна, не только страна творческого настоящего. Она страна великого прошлого, с которым держит неразрывную связь. В ее березовых солнечных рощах по сей день правятся богослужения древним богам. В ее окраинных лесах до сей поры шумят священные дубы, кедры, украшенные трепещущими лоскутками, и перед ними стоят бедные, скромные глиняные чашки с кашей — жертвой. Над ее степями плачут жалейки в честь древних божеств и героев.

Россия есть страна византийских куполов, церковного звона, синего ладана, которые несутся из той великой и угасшей наследницы исчезнувшего Рима — Византии, Второго Рима,— всех этих вещей, смешных с меркантильной точки зрения Запада, но придающих ей неслыханную красоту, запечатленную в русском искусстве.

Россия есть страна братских народов, не “покоренных”, а “замиренных”, объединенных массовым братанием, обменом нательными крестами, незлобивой и непревосходительной связью одного народа с другим.

И в то же время Россия — страна неслыханных практических, реальных устремлений туда, к будущему, к созданию новых форм человеческого общества как единой артели.

Ни в одной стране не живы так зовы старого, древнего, милого, нигде не живут так вечные, тихие Праотцы.

И в то же время нет другой страны в мире, которая бы так бурно стремилась в будущее, как это делает Россия.

Россия — могучий, хрустальный водопад, дугой льющийся из бездны времен, не схваченный доселе морозом узкого опыта, сверкающий на солнце радугами сознания, гудящий на весь мир кругом могучим утверждением всеславянского бытия.

Россия — грандиозна. Неповторяема.

Россия — полярна.

Россия — Мессия новых времен.

Россия — единственная страна в мире, которая величайшим праздником своим славит праздник утверждения Жизни, праздник Воскресения из мертвых, радуясь на заре весеннего расцветающего дня, с огнями крестных ходов под утренним яхонтовым, парчовым заревым небом.

И Рерих связан с этой Россией.

Связан рождением, молодостью, первыми осенениями, образованием, думами, писанием, пестротой своей русской и скандинавской крови.

И особливо связан с ней своим огромным искусством, ведущим к постижению России.

Ибо только через искусство, да еще через веру можно постичь Россию.

А Рерих — художник.

РОССИЯ И ИСКУССТВО

— Как же мы знаем эту Россию? Статистически?

— Нет. Даже и теперь революция не навела статистики России. Даже и теперь научные экспедиции многочисленных обществ натуралистов, обществ молодежи то и дело находят на ее просторах все большие и большие, безвестные до того богатства.

— Исторически?

— Нет! И исторически мы не знаем России. Потому что истории русской разработано еще не было. Были известные те или иные схемы, но русское образованное общество не знало родной истории так, как ее следовало знать, чтобы верно руководиться ею.

— Географически? Этнографически?

— Нет! Ибо и теперь, через семнадцать лет после революции, на просторах России находят такие медвежьи углы, которые ничего еще не слыхали об историческом перевороте 1917 года.

— Знаем ли мы Россию со стороны традиций?

— И этого нет! В России нет и не было четких традиций, которые бы высились несокрушимо, как каменные здания старых западных городов, давя и обрекая душу на неизбежные покорности.

— Знаем ли мы вообще русский народ?

— Тоже нет, потому что то, что произошло в России после 1917 года, конечно, до того и в ум никому не приходило…

— Да неужели же мы так и не знаем России?

— Нет, нет, знаем! Но мы знаем не в разработанных, научных понятиях, завершенных книгами по истории, экономике, культурфилософии, по праву, как знают свои страны европейцы, этими понятиями и ограничивающие свои порывы.

Литература, музыка, живопись — вот та триада, которая Россию действительно познавала и давала знать другим…

Вместе с тем примечательны и судьбы этих русел искусства, льющихся из души России и представляющих собой дороги познания.

Заметим, в России не существовало индустрии до ХХ века. В России не существовало художественной литературы до XIX века.

Что было в России тогда, когда в Европе были и Петрарка, и Данте, и Шекспир, и Мольер, и Сервантес, и Гёте?

Почти ничего! Несколько гениальных предвозвестительных взрывов, вроде “Слова о полку Игореве”. И только один XIX век выбросил целый поток великих мировых литературных имен — от Пушкина, Гоголя до Достоевского, Островского, Толстого, Владимира Соловьева, Чехова, Андрея Белого, Ал. Блока, которые не только равняются, а превзошли по интуитивному размаху, по глубине своего творчества Запад.

Дух пророчества — великий дар беспощадного созерцания действительности, дар понимания тайн бытия, дар великого изображения природы, изображения человека, дар анализа его души, острого и беспощадного, дар мистических прозрений в бездны совести, в ее полеты, прозрения и падения — вот что такое русская литература, свободнейшая из свободных.

Он здраво судит о земле,
В мистической купаясь мгле...—

сказал про русский ум Вячеслав Иванов.

Не случайно именно В. В. Стасов ввел Рериха и к Толстому, и в недра Публичной библиотеки.

Стасов, этот неистовый вождь бурлящего русского сознания, пишет в 1886 году своему брату Дмитрию за границу: “Ох уж это мне проклятое “традиционное!” И кому оно только не мешает! Отчего русское искусство, как русская литература, во многом определило мир? Оттого, что оно храбро и дерзко! У них нет там ни одного Гоголя, ни одного Островского, ни одного Льва Толстого! У нас одних только есть непочтительность к старому, а отсюда является и самостоятельность, и оригинальность настоящие. Петр Великий — какой он ни был зверь и монгол, а был настоящий русский, настоящая русская натура, наплевал на все традиции, на все предания, на всю школу. В этой русской храбрости — главный русский характер…”

Однако русская литература, связанная с разработанным словом и, следовательно, связанная с определенными понятиями, все же главным образом воспроизводила верхние слои русского общества с их сомнениями, с их проблемами. Народная стихия оставалась не вполне освещена.

Зато в музыке русское искусство вполне погружено в народную стихию. Начало этой новой эпохи осознания русских глубин через музыкальное искусство определяется тем временем, когда образовывается знаменитая “Могучая кучка”, славная русская музыкальная пятерка.

Глинка, Балакирев, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков — вот она, русская явленная музыка, вошедшая теперь в необходимый обиход русской культуры; вот оно — глубочайшее освоение, осознание певучих глубин русской души. Это первый знаменательный уход русский от навязанной нам сладкой “итальянщины”.

Труды этой “Могучей кучки”, их оперы, симфонии, романсы — это сама кристаллизация в звуках русской души, это откровения чрезвычайные, такие, что в лоне своем держат неразрывно, объединенно душу русского человека и русского интеллигента, охватывая обоих, обдавая единой русской волной.

Все рождены,— говорит В. В. Стасов по поводу этих великих художников,— все рождены на то, чтобы рождать из себя все новые и новые создания, новые мысли, новую жизнь, как женщина рождает новых людей. Все, все — от маленького человека до самого большого, от трубочиста и до наших богов — Шекспира и Бетховена, все они только счастливы и спокойны, когда могут сказать, что “я сделал, что мог”!..”

И эти гениальные люди рождали действительно то, что воспринимали их великие и чуткие души из бескрайних глубин могучей России, из-за докучного житейского шума повседневности.

В их музыке развернулась перед нами вся Россия, от древних времен, от былинных богатырей, от татарских страшных погромов, от буйств Васьки Буслаева и до таких тайных вод озера Китежа, что на румяной заре летнего дня показывает верующим чудесные святые лазоревые и золотоверхие города, куда, в сущности, всегда стремится русская душа от своих огненных переживаний.

А около этого проникновения в глубину русского переживания зацвела и запела в партитуре и русская сказка, записанная уже Пушкиным, заплакала и зазвенела русская история в гениальных операх на исторические темы.

К этой диаде музыки и литературы примыкает могучая третья ветвь русского искусства — живопись.

Как литература, так и музыка — она тоже двинулась в XIX веке своими путями, выискивая новые русские сюжеты, новые приемы трактовки, изучая русские колориты, опрозрачивая их, погружаясь в эту единую стихию и русского быта, и русской природы.

В 1862 году тот же Вл. Вас. Стасов пишет пламенную статью: “Наша художественная провизия для Лондонской выставки”. “Всякий народ должен иметь свое собственное национальное искусство,— гремят его могучие слова,— а не плестись в хвосте других по проторенным колеям, по чьей-нибудь указке. Довольно русской живописи подражать чужому искусству, петь с чужого слова! Те художники, которые не боятся быть самостоятельными на верной дороге, смелей вперед! Работайте по-своему, берите сюжеты, откуда хотите… Будьте самобытны…”

Эти призывы — не анархические, зовущие к тому, чтобы бросить “проторенные дороги” во что бы то ни стало, чтобы только разрушать старое. Нет! Это призывы смотреть вокруг себя острыми глазами на то великое и сложное целое, которое называется Россией, и, усматривая там вещи неслыханной силы и глубины, воспроизводить их…

Наша литература, наша музыка, наша живопись этого громокипящего XIX века имеют и общие судьбы. Все они сталкивались с рутиной, с инертностью русского общества, с его ленивым консерватизмом, с его тягой подражать уже готовым западным канонам, а не создавать свои.

Ведь все мы помним по поводу юношеского “Руслана и Людмилы”, воспроизведенное Белинским “Письмо жителя Бутырской слободы”, который протестовал против появления такого молодца, как Руслан, в “благородном обществе” и кликал будочника с алебардой, чтобы выбросить за шиворот этот красочный сюжет с паркетных полов, где царили окаменелые и косные приемы, сюжеты, традиции.

То же повторилось и с музыкой. Как и литература, музыка шла путем борьбы, страстной и напряженной. В 1867 году некий критик Ростаслав писал ведь, что напрасно полагают, что у нас есть лишь ряд “тривиальных трепаков”. “Появятся еще трепаки, пожалуй, татарский и киргизский”,— саркастически писал этот критик и уверял, что наши композиторы “вдохновляются отвратительными сценами у порогов питейных домов”.

Не отставали от литераторов и музыкантов и наши художники XIX века, проламывая свои академические традиции, боролись с официальной затертостью классических перепевов, утверждая свое неотъемлемое право слушать вещим, припавшим к земле ухом, что там происходит, и изображать именно это. Парадоксально, печально, но история русской живописи половины XIX века есть борьба талантливых художников с Академией художеств, которая стала почему-то символом застоя и упадка, инертности в искусстве.

Но это отрицание, эта борьба, все эти болезни рождения не напрасны! Нет! Из этих отрицаний возникают все новые и новые несказанно талантливые русские школы, по-новому утверждая свое художественное видение, свое право искусства во всех его отраслях.

В живописи в свободном самоопределении возникают эти школы, начиная от “Художественной артели”, позднее передвижников и до “Мира искусства”. И в каждом таком взрыве энергия, воля к жизни, протест направлены к одному: к желанию объективно познать, освоить в тех или иных аспектах или формах великий мир, который именуется Россией.

И то великое русское искусство, которое царит теперь над Россией, не зная уже переходящей борьбы,— это все сладкие цветистые побеги от тех семян художества, правды и жизни, что всегда сеялись на великом, тучном и неоглядном лоне многоликой русской страны.

И в конце XIX столетия в эти порывные ряды русского искусства становится и Рерих.

ПЕРВЫЕ ОБРАЗЫ

Николай Константинович Рерих родился 27 сентября (по ст. ст.) 1874 года в высококультурной русской талантливой семье в Петербурге, в каменной столице России, той России, про которую он в своей большой статье “Радость Искусства” писал:

“Россия — чудесный, единственный в мире край, куда, по воле судьбы, текут пути многих странников мира, где сталкиваются достояния народов далеких и даже незнакомых друг другу, где рождается великое и прекрасное зрелище русской Культуры”.

Рерих — художник, а мышление и постижение художника отлично от обычного мышления в понятиях. Мышление в понятиях идет через как бы обстановку процесса знания, через рассматривание предмета знания, через его отрубание от великого целого Жизни, через нарушение его связей; мертвый атом — вот что остается в результате такого рассмотрения Живой Жизни.

Мышление же и познание художника — интуитивны. Одним взмахом, единым прозрением, о котором столь проникновенно писал Шопенгауэр, художник созерцает не только отдельные вещи, а главным образом — великие их связи. Отдельные вещи, которые он рассматривает, суть лишь опорные пункты, от которых он переходит к преимущественному рассматриванию Связей.

Дискурсивное мышление — мышление в понятиях — походит на разглядывание отдельных жемчужин прекрасного ожерелья, медленное, скрупулезное рассматривание их в толстую лупу.

Интуитивное же познание есть все ожерелье сразу, целиком, взятое и в его великолепном блеске всех отдельных жемчужин, связанное с образами синего гулкого моря и с образом нежнейшей женской кожи, которую оно должно украшать, и с образами тихих жемчужных огней воздуха и тучи, когда на восходе пасмурного дня, чуть блистающего на востоке, идет тихий серый дождь. В этих интуитивных прозрениях встают великие законы красоты как целостного органического Единства.

Мальчиком Рерих вошел в этот храм Единства через Природу. Великий и острый дух его не тратит и в детстве времени даром.

В старших классах гимназии, которую он кончил у Мая в Петербурге, Рерих занимается естественной историей. Летние месяцы он проводит в отцовском имении Извара в Петербургской губернии, и эти месяцы крепко сближают мальчика с природой, увлекают его в кольцо Великих Связей.

Уже тогда встают перед ним в этой связи коренные вопросы, которые он намечает в своих позднейших стихах-прозе, свидетельствующих, несомненно, о его личном опыте:

Мальчик жука умертвил —
узнать его он хотел.
Мальчик птичку убил,
чтобы ее рассмотреть.
Мальчик зверя убил
только для знанья.
Мальчик спросил: может ли
он для добра и для знанья
убить человека?
— Если ты умертвил
жука, птицу и зверя,
почему тебе и людей
не убить?

Тут конкретно ставится один из величайших вопросов человеческого бытия — не затушеванно, в удалении от всяких литературных справок, а в упор, непосредственно в личное сознание, вполне реально, как вообще все познается этим великим художником.

Но Рериху оказались ненадобны те страшные опыты, которым подвергнул Достоевский своего Раскольникова, потому что Рерих тем же самым интуитивным методом видит и разрешающие ответы на свои вопросы, приближающие к нему лики Правды.

Природа в те “баснословные года” (Тютчев и Ал. Блок) развернула над мальчиком Рерихом свой чудесный живой полог. Там он познал и высокое прозрачное небо, бледно-синее в летние дни, серебристо-белые легкие облака, белые ночи, странные и загадочные, переливающиеся и ускользающие тайны леса, тихие и медленные серебряные реки. Природа там берет сердце мальчика Рериха в свои мягкие звериные лапы — он становится охотником. Он знает встречи с народом животных, с медведем, поединки с животными, называемые охотой, неразгаданный и пленительный лесной быт, молчание чащ, ночи у костра, за которым еще черней темнота. Через строй каменных петербургских улиц, через их временные стылые архитектурные формы раздаются проникновенные голоса вечной Жизни.

Город не заслоняет мира для Рериха уже с тех отдаленных времен; он не поглощает своими современными и поэтому неживыми формами нежной и все впитывающей души юного Рериха. Город — только часть бытия, и часть — не первая. А все — это мир.

И уйдя из города, Рерих познал город вне его исключительности, понял возможность всегда ускользнуть от него. Город потерял для него обаяние своего гремучего и дымного сегодняшнего дня. Он уходит и из сегодняшнего дня — творческая интуиция ведет его в прошлое, образы истории надвигаются на него точно так же, органически, реально.

Будучи в четвертом классе гимназии, Рерих уже производит самостоятельные раскопки, въяве ища свои образы истории. И его раскопки успешны. Вместе со сверстником-мальчиком — сыном дьякона — он находит в могиле, неподалеку от их имения, золотые вещи Х века.

Это первое явное прикосновение к прошлому. А потом уже позднее, в отчете своем о произведенных раскопках в Новгородской губернии, говорит Рерих в Императорском Русском археологическом обществе, рисуя эту поэму прошлого:

“Забудем сейчас яркое сверкание металлов, вспомним все чудесные оттенки камня. Вспомним благородные тона драгоценных мехов. Вспомним патины разноцветного дерева. Вспомним желтеющий тростник. Вспомним тончайшие плетения. Вспомним здоровое, крепкое тело. Эту строгую гамму красок будем вспоминать все время, пока углубляемся в каменный век”.

И еще об этом же:

“Щемяще-приятно чувство — вынуть из земли какую-нибудь древность, непосредственно первому сообщиться с эпохой давно прошедшей. Колеблется седой вековой туман; с каждым взмахом лопаты, с каждым ударом лома раскрывается перед вами заманчивое тридесятое царство; шире и богаче развертываются чудесные картины.

Сколько таинственного! Сколько чудесного! И в самой смерти — бесконечная жизнь!”

Образы. Образы — и современные и прошлые — уже витали вокруг Рериха, просились для запечатления, просились на бумагу, на полотно, рождая форму...

Образ является, привлекает внимание и затем как бы входит в человека, водит движением его руки, ища своего воспроизведения, вздымаясь совершенно органически, неведомо как, из души художника и появляясь в рисунке.

Юноша Рерих рисует не для того, чтобы только рисовать, а потому, что интенсивные образы, владеющие им, ищут своего воплощения. Его первые опыты рисования удачны, его первый наставник в этом — известный скульптор М. О. Микешин, друг их семьи.

Гимназия окончена в 1893 году, и той же осенью молодой Рерих идет сразу по двум путям:

по дороге знания — он студент юридического факультета Петербургского университета,

по дороге искусства, занимаясь в Академии художеств.

ВРАТА В ИСКУССТВО

Работа Рериха в Академии художеств — его врата в искусство. Пришли годы его ученичества, трудный путь к мастерству. Его учитель Куинджи — один из первых русских художников-колористов XIX века. Куинджи — тяжелый, широкоплечий человек с ассирийской бородой. Он суров на вид. Он суров в речах.

— Не можете работать так, как надо,— говорит он своим ученикам,— ну и пропадайте! Искусство не нуждается в неженках… Талантливый художник и в тюрьме напишет картину!..

Искусство — великая сила, и Архип Иванович Куинджи это отлично знает. Он сам — сила. Он сам сделал себя. Он вышел ведь из пастушонков неоглядных русских южных степей и принес и сохранил с собой всю силу природы, которая его вывела наверх, выделила в человеческой толпе. Он — певец синих лунных ночей, которые знает только одна Украина, он знает, как рассыпать хризолиты по утренним свежим березовым рощам.

Рерих — ученик Куинджи. Какие имена! Какое сочетание! Надо знать русское искусство, надо хотя бы немного понимать его, чтобы реализовать, что это значит! И тот и другой — таланты органичные, люди особые, видящие и слушающие то, что не видит, не слышит кругом остальная масса людей, которая лишь ждет, что ей покажут… Учительство одного по отношению к другому не было лишь “выучкой”… Оно было наставлением, указыванием главнейшего, для того чтобы тем скорее выявилась внутренняя сущность художника-ученика.

И главное в этом процессе работы мастера и ученика было слияние их в общем процессе творчества, выявление сообща некой наличной сущности. “По-моему,— говорил позднее Рерих в статье о задачах художественного образования,— главное знание художественного образования заключается в том, чтобы учащимся открыть возможно широкие горизонты и привить им взгляд на искусство как на нечто почти неограниченное”. (Слово… 1908, 11 сент.)

Их обоих — ученика и учителя, Рериха и Куинджи — одолевает всесильная, ровно дышащая природа. Они оба видят несказанную чистоту могучих ее колоритов. Но образы Рериха оказались при всем том его собственными образами. И в своей программной работе 1897 года на звание “свободного художника” Рерих пишет своего знаменитого “Гонца”.

Существует мнение, что в своем последовательном развитии каждый человеческий организм, а значит, каждый ребенок проходит те фазы, которые проходил до этого его народ, его раса. Что ребенком повторно владеют те образы, те идеи, которые когда-то коренились в первобытных душах его народа, а теперь выступают и проявляются по мере развития ребенка, юноши и мужчины. Первые страхи, чувство связанности с чем-то великим и значительным, печаль закатов, радость утра, проявление страсти к охоте, к войне, к природе и т. д. проявляются постепенно и лишь постепенно дают себя сбить, заменить иными, “цивилизованными” образами, идеями… Душа ребенка полна тех могучих видений, и, увы, только большие люди и к старости не забывают их пылающих прикосновений…

Душа молодого художника Рериха полна тех видений, которые витали над ним, покамест он раскапывал свои первые курганы. Он — в прошлом. И ведь это прошлое реально.

И пока он не касается будущего. “Поэзия старины, кажется, самая задушевная! — пишет он в статье “По пути из варяг в греки” тремя годами позднее своего “Гонца”.— Ей основательно противопоставляют поэзию будущего. Но почти беспочвенная будущность, несмотря на свою необъятность, вряд ли может настроить кого-либо так же сильно, как поэзия минувшего… Старина всего ближе человеку!..”

Это обнаружение молодого художника Рериха выказывает необычайную тонкость его наблюдения. Да, прошлое ведь реально,— как бы говорит он. Прошлое ведь неотменимо,— говорили и философы.

Рерих в своих первых картинах реалист, но реалист особого стиля, более утонченный, чем реалист общепринятый, реалист настоящего. Он реалист прошлого. Он берет предметом своих картин мир несколько как бы отуманенный, несколько приподнятый таинственным струящимся маревом времени от милой земли, мир прошлого бытия… Молодой Рерих не в настоящем.

Что же видит он в этом прошлом? Прежде всего, ту же самую, что и теперь, природу. Очевидно для художника, что природа вечна. Для Рериха эта истина самоочевидна, она — первая аксиома его искусства. Вот она, эта природа, в “Гонце”: темно-зеленоватая река, охваченная послезакатным, вечерним сырым воздухом, река — единственная дорога среди могучих лесов, среди которых жили лесные души,— наши предки, на темном суровом небе прошлого — груда каких-то построек, примитивных по форме, сохраняющих органический прототип всякой постройки: пилоны крепко уперты в землю и крыша — как шапка. Выше какая-то крепость, “городище”, тоже примитивнейшее сооружение, которое еще с трудом создает человеческий туго двигающийся разум-расчет. И тут же, на частоколе, на тыне — примитивы человеческого и животного мира — черепа, костяки, эта схема основ жизни, ее суровая геометрия.

А вот и они, люди тех веков,— белые холщовые рубахи с вышивкой, настороженные фигуры, меч при бедре. Они скользят в ботике, эти люди, в долбленом дереве — в примитиве человеческого речного делания. Ах, как свежо, вероятно, восприятие у этих людей! Ах, сколько тайн и ускользающих теней, сколько опасностей в этих притихших лесных сумерках!... И тут ясно видно, что сам-то художник — с ними, с этими первобытными, простыми, лесными людьми, с ними — несмотря на все разделяющее их время. Недаром эта картина называется “Гонец”. Куда “Гонец”? К кому “Гонец”? От кого “Гонец”? Но это все категории реального, которых нет уже в мире прошлого. Лишь в мире настоящего мы могли бы ответить на все эти вопросы. А тут только одно чистое стремление…

В этой картине как бы показана сама некая движущая сила нашей истории. Точные археографические аксессуары и детали картины нанизаны на нить самой подлинной жизни.

Первая картина — и первый крупный успех Рериха. Мы сейчас обеднены возможностью сознавать, каков был этот триумф молодого художника, когда со всех сторон своего общества он получал поздравления, одобрения, когда в его скромную мастерскую на четвертом этаже явился сам П. М. Третьяков, меценат, в бобровой шубе и стал торговать картину для своей коллекции. Крупный человек, он сразу же учуял другого крупного человека и с маху пошел за ним… И с тех пор “Гонец” — на почетнейшем для русского художника месте: он на берегу Москвы-реки, напротив Кремля, в Третьяковской галерее…

Присматриваемся к творчеству художника и видим, что Рерих до 1900 года как бы привязан накрепко к этому прошлому. Он как бы бытовик прошлого. Вот 1898 год дает картину “Сходятся старцы”. Каким, чьим рассказом, какими переживаниями навеяна она? Не сказать этого! Велика тайна мастерства.

У Эдгара По есть великолепный анализ того, как возникает художественное произведение, как возникла, в частности, его изумительная поэма “Ворон”. Весь “Ворон” раскрывается из одного слова “Nevermore”.

Рерих говорит проникновенно: “Темы сама природа подсказывает. Роман, поэма, философское сочинение, каждое в отдельности, в своем определенном виде еще не дает пластического образа. Тогда как пролетит в окне птица, застучит дождь по крыше, иногда как-то особенно проскрипит дверь, иногда в беседу врывается какой-то неожиданный свежий элемент — и вдруг тут и возникает, что самое главное не программа, не иллюстрация, а живой и глубоко жизненный образ того, что звучало в речи, в музыке или в философской мысли, но всегда при этом неожиданно и как бы вскользь…”

Чем навеяна, чем пробуждена, какой причиной создана эта картина для творческого сознания — не скажешь. Но совершенно ясно — тут само прошлое, и покамест — прошлое неподвижное. Это опять то же самое, что в “Гонце”, и, может быть, среди этих “собравшихся старцев” и сидит уже “Гонец”, добравшийся до цели своего стремления и зачинающий в этом совете стремление новое. И река, и пейзаж, возможно, те же.

А вот еще одна картина Рериха — “Идолы”, неодно-кратно отображаемая впоследствии. Она относится к тому же времени. Деревянные страшные формы, желтые с красным, возможно с кровью, в ослепительном сиянии солнечного дня… А вот еще — “Поход”, на котором куда-то бредут бесконечным походом воины… Наводопелые лапти шуршат по распутице, и вдаль, в бесконечную даль уходят эти военные люди…

Остановись Рерих на этих сюжетах, он впал бы в замерший историцизм. Он стал бы рисовать изумительные реставрации прошлого, годные для школ в качестве объясняющих руководств по истории культуры, по исторической этнографии… Но это не было бы тем, чего ищет искусство…

Нельзя ведь исходить всех дорог прошлого, исплавать всех его рек, налюбоваться всеми идолами, исследовать все прошлое. И путь Рериха из прошлого дальше, выше…

Его путь прежде всего ведет к Красоте как к величайшему, единственному, обобщающему оправданию художественного произведения.

1900 год застает нашего художника в Париже, на Всемирной выставке; приехавший туда Рерих работает у француза художника Кормона.

Стоит только посмотреть — увы, лишь в воспроизведении — его рисунки тех рабочих лет, хотя бы рисунок “Человек с рогом”, чтобы увидеть, что дал художнику этот европейский мэтр. У Рериха все та же глубина и сила, которая по-прежнему струится из света его картин и из его рисунка. А рисунок усовершенствовался. Ни одной лишней черточки, ни одной ненужной детали; вылепленное одной плавной линией человеческое тело поет и расцветает на картине Рериха, подымаясь в единой совершенной форме, как гиацинт из единого корня.

И еще одно. Рерих увлекается знаменитым Пювисом де Шаванном, этим магом намеренной скудной линии, этим волшебником скудной, как бы затертой, сдержанной краски, что делает его живопись похожей на гравюры. Но какой линией! Но с каким колоритом!

И начиная с этого времени сюжеты Рериха, до того уже приподнятые миражом прошлого, приподнимаются еще выше, в область чистого живого искусства, подходя к самой Красоте.

Вот перед нами на картине на великолепной синьке морской воды словно вылетающие из полотна белые чайки. Они висят в воздухе, эти птицы, а за ними паруса, веселые, полные ветром… А сами струги — тоже ярко-красны и желты, а небо звеняще-солнечно и высоко… Едут, едут “Замор-ские гости”!..

Тут уж не этнография, не история. Отступление в прошлое для Рериха в этой картине не сюжетно, оно нужно как прием для отступления от реальности, для преодоления ее. И картина сильна своей красотой, сильна, как пасхальный благовест в весенний ситцевый день.

А вот еще картина, уже в иной плоскости восприятия. Серое небо, хмурая, неоглядная вода. И черными обобщенными формами мрачно высятся черные вороны на камне. “Зловещие” называется эта картина, и действительно, в ней бездна того ведения, которое заставит щемить самое крепкое сердце предчувствием надвигающейся беды.

Обе картины 1901 года, и, судя по существующей хронологии произведений Рериха, они не отделены большими промежутками. А между тем как они различны! Какую свободу получил в этот промежуток времени, после 1900 года, молодой художник.

И в то же самое время есть нечто, что объединяет обе эти картины. Из проржавленного, реального времени Рерих подошел к созерцанию безусловного. И отселе на что ни упадет его стальной, дальнозоркий взгляд, все это поет и сверкает красотой — не прошлой уже, а извечной, первозданной, все это оправдывается в своем разнообразии, в правде своего существования при таких различиях.

Небо ночное, смотри,
невиданно сегодня чудесно!
Я не запомню такого!
Вчера еще Кассиопея
была грустна и туманна,
Альдебаран пугливо мерцал,
и не показалась Венера.
Но теперь воспрянули все.
Орион и Арктур засверкали.
За Альтаиром далеко
новые звездные знаки
блестят, и туманность
созвездий ясна и прозрачна.
Разве не видишь ты
путь к тому
, что мы завтра отыщем?
Звездные руны проснулись.
Бери свое достоянье,
оружья с собою не нужно.
Обувь покрепче надень,
подпояшься потуже.
Путь будет наш каменист.
Светлеет Восток. Нам пора!

Так великий художник в своей сюите “Священные знаки” пророчествует и поет. Если, стало быть, раньше он считал, что только вчера, что только прошлое реально, что будущее беспочвенно, хотя и необъятно, теперь он идет прямыми путями к завтра.

Но путь к Завтра лежит через Сегодня.

И через эти врата в искусство Рерих входит на десятилетие работы в русском Сегодня, подготовляющем мировое Завтра.

Рерих начинает опознавать Россию и просвещать ее своим познанием Сегодня своей страны.

РЕРИХ И РОССИЯ

Опознать, освоить в красоте Сегодня, настоящее — вот задача Рериха в начале первого десятилетия ХХ века.

А что может быть настоящее, подлиннее России? Что может быть изумительнее ее красоты?

Помнится, в Ярославле стоял Спасов монастырь… Одна из его каменных белых стен выходила на площадь, на обыкновенную провинциальную, ампирную, круглым булыжником мощенную площадь, обставленную садом. И была та стена сплошь расписана ангелами и архангелами, так что, бывало, едучи с площади, было видно.

...Идет толпа нарядная гулять в городской чудесный ярославский сад, что повис над стальной Волгой. И промежду тех людей, что шли по тротуару у той росписной стены,— промежду простых людей, промеж господ в котелках и фуражках да между барынь с зонтиками — идут тоже грозные ангелы, писанные как раз в человеческий рост, с золотыми да с белыми крыльями…

Было в России некое смешение между небесным и земным, и это было всегда. В книге “Виноград Российский”, писанной выговским старцем старой веры, славным Симеоном Дионисьевичем (князем Мышецким), так сказано в предисловии о том, что такое русская земля, словно писавший самовидел тот тротуар в Ярославле:

“Если при Иосифе, Патриархе Московском на лета позриша, и тогда святых преславно спасшихся и дивных людей чудесные чудотворящих узрили, еще Российские украшающие златоплетенно пределы, земная совокупляху с небесным, человеки Российские с самим Богом всепресладце соединяху… по пресладкому небесного сосуда гласу: едино стадо быть и ангелов и человеков, дивный и предивный мир, всепречудные сладости, всепрекрасное смешение сообщения…”

На заре ХХ века и стали угадывать тот подлинный, прекрасный, необычайный мир, который представляет собой Россия, стали его понимать в его чудесных, нигде в мире не повторяемых особенностях. Музыка “Могучей кучки” гремела уже повсюду. Стали понимать, что такое иконы как проявление народного русского искусства. Рерих пишет по этому поводу в те дни:

“Даже самые слепые, даже самые тупые скоро поймут великое значение наших русских примитивов, значение русской иконописи. Поймут, и завопят, и заахают… И пускай вопят! Будем из вопления пророчествовать — скоро кончится “археологическое” отношение к народному творчеству, и пышнее расцветет культура искусства” (что мы видим теперь в изумительных самоцветных картинах — поэмах мастеров-палешан).

Равным образом архитектура в это время начинает использовать старые достижения народного искусства, начинается развитие и иных народных линий, что предвещает уже прямые взрывы народных движений… Если бы не бояться употребления старых и захватанных терминов, то слово “возрождение” великолепно подошло бы к этому могучему процессу в России в начале ХХ века, который знаменовал полнейшее выдвижение вперед всех русских народных начал, которые, в свою очередь, обусловливали и выявление известных политических бурных явлений, однако не покрывавших, не выражавших их вполне.

История и впрямь перестала быть археологией, перестала быть только “старым”, “отжитым”. История вставала тогда в России как запас подлинных народных живых сил. И впереди целой талантливой плеяды художников, архитекторов, музыкантов, поэтов идет Рерих, неся свой живописный подвиг оздоровления русского искусства, разрыхляя почву, столько лет лежавшую в небрежении под мусорными травами неглубокой традиции петербургского, чиновничьего, “академического” отношения к делу. Искусство стало развертывать в широких планах удивительную сущность русского народа, животворную, крепкую, слишком огромную, чтобы быть уложенной в какие-либо рамки, слишком свободную, чтобы не быть бурной.

С удивительным, почти уже тогда пророческим даром интуитивного умозрения Рерих вскрывает всюду элементы подлинной культуры, развертывавшейся в России за целое тысячелетие.

Но не следует думать, что в этих своих постижениях Рерих касается только внешних, основных форм проявления этой культуры во времени, усматривая лишь смену таковых форм. Нет, само-то время для него органически вырастает из времени же, а не просто сменяется, как сменяются картинки в калейдоскопе. Жизнь есть не смена форм, а творческое вырастание одних из других, вот точно так же, как различные, проявляющиеся во времени творческие достижения человека создаются именно творящей душой, острым вниманием и напряженным трудом человека:

“Если хотите прикоснуться к душе камня,— пишет Рерих, — то найдите его сами на стоянке, на берегу озера, подымите его своей рукой. Камень сам вам расскажет о длинной жизни своей.

<…> Каменные топоры, кремневые наконечники стрел и копий, круглые булавы с отверстиями, скребки, ножи и крючки для ловли рыбы, подвески из зубов, гончарные бусы, янтарные ожерелья — на всем лежит невероятное усилие воли и сознательное отношение к искусству… При всей своей кажущейся дикости древний человек с не меньшей пытливостью, нежели мыслящий человек нашего времени, стоит перед лицом природы и божества, употребляя все усилия своего гения на уяснение вековечного смысла жизни”.

Таким образом, время наполнено не просто сменой разных эпох, а постоянным трудом человека. Усилия каждого человека оказываются достойными одинакового уважения, в какую бы эпоху он ни жил, каждый человек предстоит нам как некая целая единица, завершенная в себе, но лишь развитая в большей или меньшей степени. И в бесконечном соревновании этих отдельных личностей открывается культура человеческая как поприще для человеческих творческих усилий и одновременно как их полноценный результат.

И вот она, эта культура, как общее русское делание, в отдельных своих абрисах.

“Первые века России,— говорит Рерих,— наполнены скандинавской культурой. Глубины северной культуры хватило на то, чтобы напитать всю Европу своим влиянием на весь Х век. Памятники скандинавов особенно строги и благонравны. Долго мы привыкли ждать все лучшее, все крепкое с Севера. Культура северных побережий, богатые находки Чернигова, волховские и верхневолжские — все говорит нам не о текучей культуре Севера, а о полной ее оседлости. Весь народ принял ее, весь народ верил в нее”.

Эта “скандинавщина” остается в России и по сие время в известных памятниках, рецепциях, обычаях и т. д. А за северной культурой идет и византийская.

“Скандинавская культура, унизанная сокровищами Византии, дала Киев. Поразительные тона эмалей, тонкость и изящество миниатюр, простор и спокойствие греческих храмов, чудеса металлических изделий, обилие тканей, лучшие зодчества романского стиля дали благородство Киеву”,— пишет Рерих.

“Бесконечно удивляешься,— говорит он дальше в той же статье “Радость Искусству”, датированной 1908 годом,— благородству искусства Новгорода и Пскова, выросших на Великом Пути, напитавшихся лучшими соками ганзейской культуры. Голова льва на монетах Новгорода, так схожая с львом Св. Марка, не была ли мечтой о царице морей — Венеции?”

И наконец главное, впервые явно и гласно мелькающее у Рериха, еще одна культурная традиция.

“О татарщине,— недоумевает Рерих,— остались у нас только воспоминания как о каких-то мрачных погромах. Забывается, что таинственная колыбель Азии вскормила этих диковинных людей и повила их богатыми дарами Китая, Тибета, всего Индостана. В блеске татарских мечей Русь слушала сказку о чудесах, которые знали когда-то хитрые арабские гости Великого Пути в Греки...”

Надо вспомнить узость известных воззрений русского общества того времени, когда думались эти мысли, когда писались эти строки, чтобы понять, как смел должен был быть наш художник, чтобы говорить, чтобы думать так! Но иначе он говорить и не мог: его устами гласила сама истина — интуиция художника проникновеннее молнии. Но каково было ей встречаться тогда с “мнением света”!..

Но ничто не устрашит Рериха. Вскрыв в России как в культурном единстве эти великие категории объединенных культур, являясь в этом отношении полным предтечей евразийцев, которые пришли в мир двумя десятками лет позднее его, опознав эти категории, которые в конечном счете создали почти всю мировую культуру, Рерих стал это все закреплять в своем искусстве, подымая волну некоего русского новонационализма, не исключающего, а примиряющего и синтезирующего.

Среди регалий византийских императоров была одна — черная шелковая сума с землей, мешочек, который потом перешел в одну из русских былин как олицетворение всей тяги земной… Всю тяготу русской культуры, тяготу бременеющую и плодоносную, подымает Рерих в эти годы в своем могучем искусстве. Его годы эти, как вообще и вся жизнь,— работа, работа, работа созидающая, обновляющая, подымающая. Искусство мастера высоко, рука сильна, тело повинуется воле, руководимой к добру,— и богаты результаты.

1903 и 1904 годы проводит Рерих в вагонах и гостиницах. Русский, он странствует вдоль и поперек по лицу земли русской, смотрит ей в лицо, любуется ею. Сколько красот он видит не из альбомов, не из кипсеков, не из открыток, а сам, лично, своими взглядами, своей душой соприкасаясь со всеми этими заповедными местами, на которые еще никто не обращал таких пытливых, осознающих себя взоров. И какая красота льется в его душу от зеленой, вальяжной и свежей тысячелетней и все юной русской земли!

“У нас так много того, что считалось “неценным”,— пишет Рерих в статье “Неотпитая чаша”,— чего не видно из окон вагона, когда, бывало, ездили туда, “куда следует”, чего вообще не хотели знать, как вообще не хотели знать свою собственную землю.

Не об “исторических местах” я говорю. Не о “памятниках древности”. Нет! Теперь как-то не нужно мыслить о былом. Теперь — настоящее, которое для будущего!

Припадая к земле, мы слышим — земля говорит: все пройдет, потом хорошо будет.

Причудны леса всякими травами, деревьями. Цветочны травы. Глубоко сини волнистые дали. Зеркало рек и озер. Камни стадами навалены. Всяких отливов. Мшистые ковры накинуты.

Знаю, пройдет испытание… Всенародная, крепкая доверием и делом Русь стряхнет пыль и труху. Сумеет напиться живой воды. Найдет клады подземные”.

Так пророчески писал Рерих тридцать лет тому назад. И он все это знал, знал интуитивно, ибо художники видят иначе, нежели простые люди, и трудно им лишь выразить то, что они видят, на простом земном языке, объяснить теперешними привычными словами небывалое будущее. И Рерих кроме слов еще являет и образы, живые формы Руси.

Семьдесят пять этюдов-картин привез Рерих из этой плодоносной поездки по Руси; старые с них смотрят на нас города, монастыри, дома. Рерих объехал Ярославль, Кострому, Н. Новгород, Казань, Суздаль, Владимир, Юрьев-Польский, Ростов Великий, Москву, Смоленск, Вильну, Троки, Ригу, Изборск, Печоры, Псков, Тверь, Углич, Калязин, Валдай, Звенигород и другие “захолустья”.

То, что нарисовал и написал Рерих после этой поездки — это все невелико по объему в сравнении с тем, что видели глаза художника и к чему припадала душа его. Все, кто бывал в тех местах, где бывал Рерих, те знают, какая сила в этих памятниках, запечатленных Рерихом на полотне. Оговоримся — это не мертвые “памятники”, это свидетели сильнейшей, напряженной творческой работы русского прошлого на индивидуальном его историческом пути; они полны вечной жизнью народа, они пылают радугами творчества, они вещают сильное прошлое и свидетельствуют о великом будущем…

Вот перед нами на одном из этих этюдов группа соборов Ростова Великого в сумеречный час. Или вот в светлом солнечном сиянии вход в церковь Николы Мокрого в Ярославле… По непростительному бюрократическому недоразумению этюды эти, которые уже должны были поступить в Русский музей, ушли за границу, в Америку...

“Ну что ж,— сказал тогда Рерих, пусть эти картины будут моими добрыми посланниками в Америке…”

Но прежде чем уйти туда, эти картины обошли залы многих выставочных помещений России, они указали тысячам художников, на что и как следует посмотреть, что и как можно в этом видеть, видеть то, чего не видели раньше. За этим, так сказать, каталогизированием живых памятников спящей прошлой Руси идет новый период творчества Рериха.

Сильную и радостную красоту увидел в Руси Рерих. Увидел, как ни один художник не видел до него. Нельзя же такую красоту оставлять втуне, ее надо проливать в жизнь. “Обеднели, обеднели мы красотою,— пишет он в те дни.— Из жилищ, из утвари, из нас самих, из задач наших ушло все красивое. Красота прошлых времен осталась втуне в нашей жизни, и ничто не преображает собой. Умер Великий Пан!”

Рерих по существу своему величайший оптимист и боец. Он не мирится с таким положением вещей. Красоту надо возродить — вот лозунг Рериха, надо привести ее в жизнь, разлить в мире. И он с готовностью принимает предложение княгини Тенишевой поработать в ее мастерских в с. Талашкино Смоленской губернии.

Талашкино — это художественный оазис того времени, это попытка возродить, наряду с настоящим искусством, и прикладное, столь почему-то официозно презираемое искусство. Княгиня Мария Клавдиевна, поклонница и старой Руси, и старого искусства, устроила в своем имении Талашкино обширную мастерскую, где работали над различными видами прикладного искусства такие художники, как Якунчикова, Врубель, Поленов, Стеллецкий и другие.

И тогда пишет Рерих о талашкинской артели:

“В Талашкине широко переплелась хозяйственность с произволом, усадебный дом с узорчатыми теремами, старописный устав с последними речами Запада. На окрестное население ложится вечная печать осмысливания жизни… У священного очага, вдали от города, творит народ вновь обдуманные предметы без рабского угодства, без фабричного клейма, творит любовно и доступно… Сам Микула выоривает из-под земли красоту жизни…”

Делание, стройка — вот новые слова, новые смыслы, которые входят отныне накрепко в работу Рериха, всегда страстную и самозабвенную. И как явный знак этого в 1902 году уже явился новый образ Рериха, ткущий свои нити все дальше и дальше… Рерих заканчивает тогда картину “Город строят” (ныне в Третьяковской галерее в Москве).

Это то же движение, тот же порыв, что и раньше, но порыв уже размеренный, связанный с расчетом, с материалом… Перед нами картина деятельной стройки, кипучей работы. Строят город — картина, вдохновляющая в старое и теперешнее время… Более того, вдохновляющая в древности и апостольскую церковь. У апостольского мужа Ерма, упоминаемого у Ап. Павла (Рим., 16, 14), имеется в одном творении строительство церкви в виде строительства башни в образе общей кипучей работы. И у Рериха на этой картине мы видим, как на бревенчатых стенах созидаемого города копошатся мужики-строители, видим лошадей, тянущих грузы наверх… Идет работа, идет преодоление силы земной тяжести, косности, идет строительство, а строительство, как и жизнь, как рост, всегда тянется вверх. Кипит работа, идет великое дело.

И недаром писатель Алексей Ремизов давно-давно отозвался на эту картину такими вещими словами:

“На вольготе — склоть, день-деньской копошатся.

Там рыли канавы, взрывая вековой чернозем, по серебрушку срубы вели, клали вкрест венцы башен, сводили крышу в стрелу.

— И одаль от холодного моря тянулись на шняках и барках великие белые камни — основа твердыни великой России.

— Уже оживали укрепы и башни.

Камни расщурили темные очи и на бойницах мелькал глаз человечий.

— А над башнями реяли темные птицы!”

Рерих влился в работу Талашкина, не пожалел себя, пошел на прикладное дело, понес красоту в жизнь, в простоту, в толпу, в народ. Он дает целый ряд эскизов для мебели, для резьбы, для прикладных работ в талашкинских мастерских.

Делайте, давай Бог!

Рерих выявляет в своих этих действиях себя уже почти целиком. Он говорит:

“Возрождаем цельную, вековечную Россию…

Строим ее.

Утверждаем великие и неразрывные связи старого и нового, берем ее в едином существе ее,— Россию.

Находим, выявляем ее великие красоты, которые были забыты, чтобы потом перейти и к областям духа…”

И начинается великая эта работа. В продолжение почти двух десятков лет идет она, эта работа Рериха.

Ищутся самоцветы погребенные, чтобы явиться из-под спуда и сиять светозарно.

РОССЫПИ САМОЦВЕТОВ

В фаустовском стремлении работать, привносить новое, усовершенствованное в жизнь, идти по размеренным тропам настойчивого труда с полной верой, что работа сразу же может дать пышные результаты, подошел тогда Рерих к талашкинской артели.

И тут оказалось, что нет еще в России того времени светлых, прямых путей к творчеству, какими шел западный Фауст, призывая всех, подымая всех на стройку всенародной плотины, отвоевывающей землю у моря.

В 1905 году в том самом Талашкине, которое так любил Рерих, взметнулись алые пламена первой революции; Талашкино пострадало от аграрных беспорядков. Если революция искала какую-то Правду, значит, до того или иного разрешения вопроса об этой правде еще нельзя было работать так, как того желал Рерих,— светло и всенародно. И он уходит с пути Талашкина.

Он сам знает, сам ищет свою правду, в геройском одиночестве своей личности вскрывая те потаенные ларцы, в которых хранились самоцветы русской земли. Он, подобно магическим искателям воды, с палочкой идет по всему необозримому простору русской жизни, утверждая, открывая, показывая всенародно, где таятся такие сокровища, в которых уже есть сама по себе явная и бесспорная Правда.

Не первый век стоит церковь Ивана Предтечи в Ярославле, но, вероятно, в первый раз за все время ее существования пишутся о ней такие строки Рерихом:

“Осмотритесь в храме Ивана Предтечи в Ярославле. Какие чудеснейшие краски вас окружают. Как смело сочетались лазоревые воздушнейшие тона с красивой охрой. Как легка изумрудно-серая зелень и как уместны на ней красноватые и коричневатые одежды... По тепловатому светлому фону летят грозные архангелы с густыми желтыми сияниями, и белые их хитоны чуть холоднее фона. Нигде не беспокоит глаза золото, венчики светятся только одной охрой”. (“Радость Искусству”.)

Эта чудесная живопись написана ярославскими мастерами в XVII веке, и целых два века устремлял на нее свои взоры молящийся народ. А вот так, по-рериховски, заметили ее лишь в ХХ веке. Красота — не научная истина, которая годится лишь для данного состояния науки, красота всегда и везде — красота. Стало быть, лишь художник, кто ее видит и может ее показать, а остальные просто подчас не видят, а если видят, то не осознают ее.

И учаявший это Рерих, оставаясь великим художником, становится бойцом за вечную красоту, за ее осознание, где бы и как бы она ни проявлялась, бойцом в то время, когда в России вообще разгорался бой…

И в первую очередь взгляд Рериха обращается на русско-византийскую икону, он становится ее глашатаем и удивительно воспроизводит ее сосредоточенную красоту, не просто подражая ей, а своей художественной интуицией улавливая ее органику.

И, о чудо! Эти иконы — картины Рериха, при полной верности своим канонам, подлинникам иконописи русской, начинают пылать, светиться внутренним напряжением. Вот перед нами святые Борис и Глеб мчатся на конях над городом, растянувшимся по реке. И вполне понятна энергия этих летящих на скакунах воителей — ведь они в беде, защитники своего города.

А вот еще одна икона — картина, изображающая Александра Невского в его исторической битве на Неве, когда он осадил германские поползновения на Восток, на Русь, и копьем “запечатлел” лицо магистра ордена — Биргера. Этот святой воин тоже полон силой и энергией, и недаром: ведь ему собирались, по известному сказанию, помогать его родичи — святые Борис и Глеб.

Вот перед нами еще один образец рериховской церковной росписи — “Царица Небесная над рекой Жизни”… Катится холодно, своим чередом идет таинственная река Жизни, увлекает своим течением утлые суденышки плывущих, лишь до поры до времени не тонущих людей. Слабы эти людишки, но не одиноки! Над ними Богородица. Она, Великая Жена, в сонме Небесных Сил, она — охранительница и предстательница за малых сих…

Рерих видит теперь в жизни уже не ту задачу, которую он видел, стремясь вливать в жизнь красоту и тем украшать жизнь, устроить порядок, космос в ней, что является фаустовским, западным принципом… Ничего, что страшные схватки происходят в мире, что пылают алые пламена восстаний… Некоторые силы бесплотные бодрствуют над судьбой человека… И Рерих рисует удивительную картину — над стальной, серой северной рекой сидит Прокопий Праведный… Перед ним тоже струги — плывут челноки, и он благословляет их в дальний путь… И тот же св. Прокопий на другой картине отводит каменную тучу от города.

Отметим, что вообще характерен этот мотив реки в творчестве Рериха; это некий лейтмотив движения, ухождения времени… По реке плыл и “Гонец”. Не та ли эта самая река всюду в творениях Рериха и позднейшего времени? Река — движение; напротив, святые над нею — это нечто сильное, устойчивое, вечное. И это вечное притом и действенное, помогающее, активное — святое.

А бездеятельность, пассивность, инерция? Это зло. Этот мотив отлично выражен в картине Рериха “Колдуны”. Странны их насупленные фигуры в волчьих шкурах, в мягких валяных сапогах, недвижные, вроде “Зловещих”. В картине “Змиевна” — выражение недвижной, застывшей злобы, ненависти, заточенной в зеленую, как мертвую, женскую фигуру от страшного огненного отца — Змия.

В этих творениях Рериха уже видно колоссальное углубление художника не только в красоту — опрощенную, схематизированную, стилизованную; кроме нее художник уже в образе проникает в соотношение самих образов сил в мироздании. Если его “Идолы” были земной мыслью о небесном Боге, примитивным ее выражением, то теперь небесное и земное как бы разорвалось, раздвоилось, отошло друг от друга. Сильна земля. Тяжка скала. Массивна “Великанша Кримгерд” — эта скала в озере, страшная и косная. Но кроме этого есть еще и небо. Есть сила. Энергия. Полет. Недаром в мире идет бой между двумя началами, тот бой, который запечатлен в картине Рериха “Небесный бой”. Подымите ваши глаза к небу и вы увидите: ...над волнистыми, уходящими далями — грандиозные облака. Все выше и выше громоздятся они. Светлые, темные. Что-то, кто-то скрыто в этих неверных и в то же время столь удивительных враждующих формах облаков. Между прочим, интересно отметить, что сперва на этом меднозвучащем облаке были написаны фигуры летящих валькирий, которые потом художник обратил в облака, сказав: “Пусть присутствуют незримо...”

Пусть незримо, но ведь эти-то силы присутствуют тем не менее реально! Мысль Рериха, таким образом, начинает обращаться от неверностей земной жизни к незримой реальности.

В 1906 году Рерих посещает Европу, объезжает ее, поклоняется всем ее основным красотам и вводит отныне в свое творчество удивительное чувство и знание четкой европейской формы. Русь — деревянная, полевая, облачная, степная, лесная. Европа, прежде всего,— каменная, сводчатая, состоящая из замков. Эта жесткая характеристика Европы использована затем Рерихом в его декорациях к пьесе Метерлинка “Принцесса Малэн”, где явлена жен-ская, нежная по-метерлинковски душа, томящаяся в страшных, косных и потому холодных и злых замках… Там — эта душа за семью стальными и каменными запорами. В России — она широка и открыта.

И вскрыв самоцветы сначала церковной красоты, красоты городской, потом проследив чуткой душой своей трепетания незримого, но реального, Рерих выявляет по-иному историю России. Это уже совершенно не первоначальная “археология”. Ведь история сама по себе есть видимое человеческое делание невидимого доброго, и поэтому исторические картины должны быть похожи на иконы. Вот перед нами два его знаменитых полотна — “Сеча при Керженце” и “Покорение Казани”. Условные приемы, почти графика в контурах, яркие колеры — все это придает схематичный до чрезвычайности, но в то же время чрезвычайно мощный тон этим картинам. Становится действительно видно, что эти моменты чрезвычайно значительны в истории русского народа. Рерих здесь идет впереди того дела, которое творят художники-палешане.

А когда Рерих дает среди своих необозримых работ декорации к опере Бородина “Князь Игорь”, написанной на сюжет “Слова о полку Игореве”, который подсказал композитору Бородину тот же В. В. Стасов, в живописи Рериха появляется еще чрезвычайно важный новый элемент. В них дышит восточный чистейший колорит, грандиозный и в то же время легкий, воздушный, степной… Вот стан половецкий, над которым пылают зарева костра… Вот палаты кн. Владимира Галицкого, так и отдающие разгулом и вольностью… Строга и величава фигура хана Кончака несмотря на то, что она примитивна и груба по-восточному.

Удивительна также по “русскости” и другая декорация Рериха — к опере “Псковитянка”. Взглянем хотя бы на этот шатер Ивана Грозного: какая сила, мощь, спокойствие, уверенность видны в этом контрасте зарева лампад в углу расписного, восточного по материи шатра со спокойным, далеким, зеленоватым рассветающим музыкально небом.

В этот период, примерно в первые полтора десятилетия ХХ века, наш художник, все время лихорадочно, неутомимо ища новых и новых форм для выражения встающих перед ним откровений необозримой красоты, неустанно улучшает свой стиль, вырабатывая форму, упрощая ее, превращая краску в подлинный музыкальный инструмент, выражающий внутреннюю сущность сюжета. Бесконечное количество полотен, многие декорации к постановкам — таким, как “Снегурочка” Островского, “Фуэнте Овехуна” Лопе де Вега, “Пер Гюнт” Ибсена,— отмечают этот период деятельности Рериха.

И в то же период он не отказывается от практической педагогической и воспитательной деятельности. Он становится в эти годы во главе Школы Императорского общества поощрения художеств. Кипучая работа развивается там под его руководством.

“В пригожий майский день большой угрюмый зал Императорского общества поощрения художеств являет взору широкий, веселый праздник,— пишет биограф Н. К. Рериха, хранитель Эрмитажа Сергей Эрнст.— “Чего, чего тут только нет! Целая стена занята строго сияющими иконами, столы заняты пестрым, нарядным роем майоликовых ваз и фигур, тонко расписанных украшений чайного стола; дальше лежат богато шитые шелками, золотом и шерстью подушки, ковры, ширинки, бювары, стоит уютная, украшенная хитрым рукоделием мебель… На окнах колоритными пятнами красуются детища класса живописи по стеклу; далее перед зрителем белая толпа создания класса скульптуры, живые наброски класса рисования с животных, а наверху ждет уже целая галерея работ маслом и рисунков”.

Если в Талашкине Рерих мечтал сразу же воплотить искусство в жизнь, в этой деятельности перед ним явились пути воспитания масс учеников… Воспитывать, образовывать надо юношество, прежде чем будет возможно говорить о преображении жизни! И перед нами в деятельности Рериха показываются две фигуры, связанные между собой и все же различные,— Мастер и Ученик.

Рерих мечтает и тут широко развернуть это дело; он мечтает о создании некой Школы Искусств, школы без всяких “прав для окончивших”, которая пестовала как бы только художественную культуру не в пример Академии художеств, которая оставалась и до тех пор столь же косным учреждением, которое Рерих покинул добровольно в 1897 году, протестуя совместно со всем своим выпуском против несправедливого отношения к его учителю — Куинджи. Звание художника он получил тогда же.

А 1909 год принес ему звание академика.

Но и тут планам этих созидательных работ по раскрытию самоцветов красоты, работ по воспитанию учеников мешают снова, как в 1905 году, подходящие грозные времена — идет мировая война. И Рерих чувствует их, чувствует в невидимой их реальности до появления их в мире. Он в 1912 году пишет своего “Ангела Последнего” — апокалиптическое видение, грядущее на алых и золотых облаках, среди небесных огней и среди пожаров на земле. Эта картина, несомненно, пророческая, столь же пророческая, как некоторые стихи Блока и Белого. И в 1914 году Рерих дает одну из характернейших грозных своих картин — “Крик Змия”. Где-то таящийся под землей огненный, или кровавый, змий кричит, голосит, и в бешеном полете мчатся от того крика огненные поджигательные птицы.

В мир действительно вступила в 1914 году великая война.

И все-таки не так, не так должно быть на земле! — утверждает Рерих. Он уже занимает в своем искусстве место не только изобразителя, открывателя самоцветов искусства; нет, он борется с войной, борется утверждениями… В 1916 году он дает свою картину “Три Радости”. Это есть гимн Культуре, гимн Труду, гимн Деланию, гимн, указывающий, что и мировые силы именно на стороне этого Труда, этого Делания. У Рериха нет совершенно картин, прославляющих великую войну. Он отстраняется, он отходит от нее. Если он и изображал “Покорение Казани”, “Сечу при Керженце”, то потому, что они были как бы посвящены тем благодеянием, которое они сотворили для Руси, освящены древностью сюжета. Но в великой войне нет этого благодеяния. Она по существу порочна. И в разгар пушечных залпов, треска пулеметов среди мирной сельской природы трое святых помогают мужику в его нехитрых добрых делах — пасти коней, пасти коров, жать рожь. Вот на что обращены Силы Неба — на помощь мирному занятию в этот чудесный летний день.

Таково сегодня, с которым бился Рерих и, работая в котором, нашел он столь многое драгоценное.

Но каково же будет завтра, к которому невольно обращается наш взор, изучивший вчера и познавший сегодня?

НА ПЕРЕЛОМЕ

Художник академик Рерих становится в конце вышеописанного периода его жизни просто Рерихом.

И это больше чем официальные титулы.

Рерих! Это имя человека, которого просто называют, и его имя звучит как необъятный комплекс идей и образов. Стоит только назвать его, и все знают:

— А! Рерих!

Такое пожалование именем есть высочайшая награда своего народа, который так жалует своего великого, знатного мастера. Оно означает, что искусство мастера перестает быть личным искусством живописца, выражением высокого уменья. Имя становится жизнью. Имя становится обозначением целого мира:

— Рерих и его мир.

Позднее Рерих в одной из своих книг “Держава Света” приводит мудрую легенду о художнике и его мастерстве, которую он слыхал в Азии.

…Однажды принес нуждающийся в деньгах художник в заклад свою картину. Ростовщика в лавке не было, а был один мальчик. Мальчику картина понравилась, и простодушно дал мальчик за картину большую ссуду.

Художник ушел, а вернувшийся хозяин сразу же закричал на мальчика:

— Ах, несчастный, дать столько тысяч саров за капусту, которая изображена на куске полотна! Пропали, пропали мои деньги!

Хозяин мальчика прогнал, а картину кинул в угол. На ней действительно была написана капуста, над которой носились бабочки.

Пришло время, и художник явился в срок. Принес деньги, и ростовщик с радостью достал картину.

— Это не моя картина,— сказал художник.— Нет! На моей была изображена капуста и бабочки, а тут только одна капуста.

Ростовщик в ужасе увидал, что действительно на картине бабочек не было.

Тогда сказал художник:

—Ты выгнал мальчика, который понимал картину лучше тебя. Верни его, и, может быть, он поможет тебе, как он помог мне!

Мальчика разыскали, и тот сказал хозяину:

— Искусство этого мастера так высоко, что на его картинах отображена сама Жизнь. Картину я принимал летом, теперь — зима. Бабочки, может быть, и на картине, но в таком виде, в каком они живут зимой. Поставь-ка картину к огню!

И когда картина поставлена была у огня, бабочки ожили и окружили капусту.

Чудесная, глубокомысленная легенда! Искусство — не фотография, не реальное отображение, холодное и бездушное, не простое повторение. Искусство есть проникновение в тайны, в сущность самой природы. Искусство есть сама жизнь как таковая; и Рерих, точно так же отдавшись искусству и его высочайшей форме, отдался самой Жизни, слился с ней. Искусство не ослабляет жизнь, давая ее в повторениях, а, наоборот,— концентрирует ее.

Мы видели выше, как Рерих, обращаясь душой к прошлому, умел восстанавливать его в таких подлинных образах, что от верности этой дрожь искреннего восхищения пронизывала любующихся этим произведением. Мы видели, что уже в некоторых картинах он учуял начало войны 1914 года, предвосхищал ее, когда еще война таилась в недрах мира. Да разве знал кто-нибудь, что война будет? Да, кое-кто знал! Пишущему эти строки в январе 1914 года говорил об этом один старый захолустный русский священник:

— Будет война, беспременно будет… Все мальчики родятся! Значит, к войне… Многая убыль мужчин будет!

И когда в 1917 году в России вспыхнули пламена революции, когда глухо загрохотали под землей сейсмосы политических катаклизмов, куда же направил Рерих свой путь, столь до того всегда связанный с “милой жизнью” через искусство?

Когда в безумный степной буран чуть не гибнет молодой дворянин Гринев, его спасает неизвестный чернобородый казак, присевший к нему на облучок. По запаху дыма чует Пугачев, где, в какой стороне жило.

Пусть велики времена, пусть времена грозны и грандиозны, но Рериха ни на секунду не останавливают они.

Рерих, своим искусством способный постигать столь глубоко жизнь, слышать, как трава растет, куда вода бежит, знает, куда идти. Крепкий в бурях, спокойный и радостный в жизни стоит он и зорко смотрит вокруг… Он слит душой с природой, а природа знает больше нас, природа и есть жизнь, жизнь есть путь…

В своих позднейших записках о путешествии по Азии Рерих пишет:

“Труден был перевал Санджу, где на скалистом кряже як должен был перескочить довольно широкую расселину. Не трогайте поводьев! Не трогайте поводьев! Дайте опытному животному сделать свое дело”. (“Сердце Азии”.)

И быстрым прыжком, точным, как математический инструмент, як перенес через пропасть свое огромное сильное тело, сопряженное с природой. Он преодолел препятствие там, где у человека кружилась голова. Бывают моменты в жизни, когда человек, чтобы сделать верный ход, должен бросить поводья и отдаться во власть инстинкта, во власть интуитивного переживания, слушать таинственные, правдивые, зовущие голоса.

Всю свою жизнь слышал эти зовы Рерих, всю жизнь не отрывался он от природы, всю жизнь слышал ее темпы, и он не потерял времени в смутные годы. Он уходит к природе.

Более того. Не будь этих смутных времен, самому Рериху, может быть, пришлось бы потратить много усилий на борьбу с многими житейскими и общественными предрассудками, каковые теперь оказались просто как бы устраненными нагрянувшими событиями и освободили ему путь для многих продвижений вперед.

На своем любимом Севере, с тускло-серебряными небесами, с медными полунощными восходами, среди морей хвои, на тихих реках проводит Рерих кипучую рабочую зиму 1917/18 года. А летом он на островах Тулоле и Валааме.

Тишина. Тишина тем более глубокая, что она контрастирует с шумом политических дней того времени. И в этой тишине было написано одно из важнейших произведений Рериха — письмо-повесть “Пламя”.

Как художник, Рерих смотрит проникновенным взором вовне — в пространство и во время.

Как писатель, он погружает свой взор в себя, в свою душу, стараясь созерцать вещи и события такими, какими они и являются. И тут, в этом письме-повести, он беседует с самим собой, со своей душой, а значит, и с целым миром…

“Ты спрашиваешь меня, где я? — пишет он.— Слушай! На острове. На Севере. На горе стоит дом. За широким заливом темными увалами встали острова. Жилья не видно. Когда солнце светит в горах особенно ярко, на самом дальнем хребте что-то блестит... Мы думаем, это жилье... Налево и сзади сгрудились скалы, покрытые лесом

<...> Массив нашего острова очень древен. По всем признакам вулканические образования давно закончились. На таких массивах можно было бы осуществить нашу давнюю мысль постройки храма, где сохраняются достижения культуры нашей расы. Великое творчество.

Молчаливый человек на черной сойме иногда привозит нам запасы пищи, книги и вещи из нашего прежнего мира”. (“Пути Благословления”.)

Одиночество, глубокое одиночество окружает там Рериха и его великую спутницу на путях, Елену Ивановну, и это — его исконное северное одиночество. И должно быть, уж слишком все объявилось непостоянным в том “прежнем” мире, если мысль художника направлена на основание неких массивных базальтовых храмов, утвержденных на отвердевших вулканических породах, чтобы в этих храмах, еще более прочных, чем египетские, сохранить достижения культуры.

Но разве в твердости камня прочность?

А что же прочно в жизни? Что же наиболее устойчиво в ней при всяких обстоятельствах?

“В этой жизни ценен лишь труд творчества”,— отвечает на это художник (“Пламя”).

И художник этот в уединении пишет ряд картин. Цикл, связанный единой мыслью. Цикл удался. Воплощено то, что должно было воплотиться, что преподносилось сознанию и чему мешали люди, время, должности, вежливости и т. д.

И когда картины были выставлены несмотря на нежелание этого со стороны самого художника, “созданное оказалось убедительным”, “заражало зрителя”, “сделало его участником действа”.

И в то же время это доброе творчество привлекало свою полярность — человеческую злобу. И Рерих в своей повести рассказывает весьма интересную историю, которая могла бы стать темой сильной драмы огромной значительно-сти… Он сам становится жертвой клеветы.

В этом тихом уголке как бы самовозгорается “алое пламя”. “Пламя гнева”. “Пламя безумия”. В данном случае оно строго индивидуализировано. Оно возгорелось из того случая, когда художник, от лица которого ведется письмо, допустил небольшую поблажку. В том-то и дело, что это пламя — вездесущее, тождественное всюду пламя. Неправильность одного человека есть неправильность общая… Покоя нет на том острове. На северном острове.

Алое пламя бушует со всех сторон. Темнеет сознание. “Кажется, что дальше и идти некуда”. И тогда созревает основное решение, подслушанное с чьих-то внутренних тихих голосов.

“Это пламя — пламя судороги, припадка. Жить и созидать среди этого пламени нельзя. И как при некоторых болезнях нужно переменить место, так и от алого пламени нужно спасаться бегством. Стыдного тут ничего нет. Нужно сознательно сохранить силы. Направить их к ценному труду…”

“И я знаю, что я работаю. Знаю, что моя работа будет кому-то нужна”.

Так все меняется под пристальным взором сознания. Так найден путь среди ужасающего бурана жизни. Рерих знает, куда нужно идти. Начинается великое приятие, утверждение жизни, утверждение, прошедшее через алое пламя скорбей, а потому закаленное…

“Прежде говорили, что познание есть скорбь,— пишет он.— Теперь скажем — познание есть радость. Ибо восторг родил и глубокие скорби…

Мы окружены возможностями, но, темные, не знаем их. Придите! Берите! Стройте!

Приказ звучит!

Я чувствую силу начать новую страницу жизни. Мне ничто не мешает. Бывшее — уже не для меня”.

Эти слова — сдержанный, суровый гимн радости после скорбей жизни, гимн утверждения, подобный тому, каким кончает суровый Бетховен свою Девятую симфонию. Стройка. Труд…

На северных тех горах, над бесконечным озером разыгрывается четко выявленная мистерия человеческого духа. Художник сам сознает себя, свои цели в образах, которые вздымаются из глубины его самого… Образы, вставшие из глубины творческого “Я” художника, явились ступенями к осознанию Духа. Явилась и разыгралась перед людьми величайшая трагедия Искусства. Образ явился не только образом, отражением чего-либо внешнего, он явился здесь как начало нашей мысли вообще. Ведь если мысль схематична, как часто говорят, то ведь схема есть не что иное, как образ.

Известно давно, что большие поэты и писатели, которые знали глубинные прозрения, проникновения в сущность мира, как Гоголь, Пушкин, Леонид Андреев, Вл. Маяков-ский, Гёте, Виктор Гюго, были и большими художниками… Кто мог нарисовать в тончайшей графике — в манере 30-х годов — финальную сцену “Ревизора”, как не Гоголь, который знал, что творится в душе его героев? Искусство в своей сущности, вероятно, едино, и человек больших озарений находится на вершине духа, где в одной точке сходятся все многосторонние плоскости единой пирамиды души.

И художник Рерих, который картинами воплощает такую правду, к нашему счастью, может словами рассказать нам, что он чувствует, что провидит. Мы видим, что, к чему бы ни прикоснулась волшебная кисть художника Рериха — к природе ли, к истории ли, к религии ли,— все начинает гореть, сиять напряженным тончайшим блеском самой Жизни. И он становится мыслителем.

С этой точки зрения Рерих — явление колоссальное. Что сказать о Бетховене, который сам бы стал истолковывать в слове свои могучие космические музыкальные образы, а не предоставил бы это своим косноязычным критикам? Разве Гёте не поражает нас как раз тем, что гениальные образы свои, вздымающиеся из материй его творческого Духа, он облекает и в тончайшую философскую форму, объединяя дискурсивное мышление в обедненных содержанием общих понятиях с богатством гениальной поэтической интуиции. Каждый факт, который готов показаться любому филистеру только единичным явлением, благодаря этой философской форме истолкования облекается у него в космическое явление.

И Рерих — явление такого же ранга. Его образы художественны, они покоряют именно своей основной силой проявления. И они же развертываются перед нами и в философском мышлении, причем налицо несказанная смелость мыслителя, столь решительно поборовшего временные катаклизмы нашей материальной жизни. Рерих легко рвет со всеми условностями нашего мира, со всеми его установками, либо поборов их в решительном столкновении, либо обходя их в мудром компромиссе, пробиваясь туда, туда — под “Звездные Руны”, вещающие о Вечности.

“Пусть буду медведем!” — восклицает он в том же “Пламени”, очевидно, регенерируя ту изначальную силу, которую он увидал в медведе тогда, юношей, при нечаянном столк-новении с ним в новгородских лесах, которую внес потом в свою тихую, умиленную картину “Человечьи Праотцы” (1911), где повторил миф об Орфее, заменив его звонкую эллинскую лиру славянской свирелью. Там, на зеленых холмах, слушают косматые медведи дуду и песни славянских муз… Рерих — боец, Рерих — великий оптимист. Рерих не боится делать выводы из своих мыслей, и он из уединения Тулолы, Валаама, Сердоболя едет в Выборг.

Он выходит ныне в мир с проповедью. С повторением прежних своих исканий и прежних своих программ?

Нет, никогда время для Рериха не кружится бесконечно вокруг циферблата его часов, повторяя каждые двенадцать часов те же и те же точки. Время Рериха развивается некой спиралью высшего порядка, будто бы повторяя часы, но на самом деле проходя в своем повторении в новые и новые сферы неопознанного.

И вот знак этого — его художественное творчество начинает от этого перелома как бы менять свой облик. Его картины теряют все более и более последние остатки своих прежних форм. В схематической их условности Рерих разворачивает огромные плоскости, на которых его краски создают настоящие музыкальные звучания.

В этой музыке красок находят и начало и завершение его литературные произведения, которые он выпускает отныне неутомимо. Его литературные произведения нужно рассматривать именно на фоне его картин, как его картины нужно, равным образом, созерцать сквозь сетку строк его писаний.

Как же начинается этот новый период деятельности Рериха, период вне России?

В Выборге 1918 года наш художник один. Без денег. Без друзей. Его ищет его почитатель, ищет всюду.

Находит супругу Николая Константиновича, Елену Ивановну, великую верную спутницу души Николая Константиновича, и, как всегда, через нее находит его самого.

— Что нужно? Деньги? — спрашивает он Рериха.

— Нет,— отвечает Рерих.— Нет! Давайте выставку картин.

И 8 ноября 1918 года в Стокгольме открывается выставка картин — в исторический день, когда Вильгельм II отрекся от трона. А для Рериха этот день стал началом восхождения по ступеням общечеловеческого значения.

Перелом кончился.

ЗА РУБЕЖОМ

Созерцатель, слушавший голоса просторов и голоса времен России, соглядатай и творец чудесных образов, Рерих из тихого Севера шагнул за моря, за земли, за океаны. Подобно тому, как за пятнадцать лет до того он путешествовал по России, Рерих теперь идет по миру рассматривая все то, что сделал этот мир.

Финляндия, Швеция, Дания, Норвегия, Англия — вот первые этапы его. Выставки Рериха — эти пиры вдохновения, красок и форм — имеют огромный успех; мелькают люди, создаются и завязываются в значительных встречах новые возможности. В 1920 году Рерих плывет за океан, в Америку, туда, куда были в свое время отправлены его картины “добрыми посланниками”; его выставки блистательно проходят более чем по 40 американским крупным городам. И только в 1923 году он через Индию снова едет в Европу.

Но сходство этих путешествий Рериха по миру с его путешествием по России в 1903—1904 годах здесь заканчивается. Далее наступает различие.

В поездке по России Рерих слушал, наблюдал, опознавал, сравнивал с тем, что преподносилось ему в его творческом сознании, и запечатлевал, впитывал, собирал.

В этой поездке по миру, по Старому и Новому Свету, Рерих раздает. Каждая его выставка — это выявленные трепет, блеск, сверкание, тепло его душевного огня, под лучами которого оживают и начинают порхать бабочки чужих душ, как гласила приведенная нами выше азиатская легенда.

Его биограф Н. Селиванова (“Мир Рериха”, 1923) дает справку, что за период с 1917 по 1923 год Рерихом написано свыше 500 картин — 500! Такова творческая сила этого несравненного артиста. И если в странствованиях 1903 года по России Рерих учился, в этих своих странствованиях он — Учитель.

Картины Рериха, написанные в этот период, имеют новый, своеобычный характер. Они яснее, прозрачнее, воздушнее его первых картин. Они бестелеснее. Они — как бы сон перед рассветом, или ясный и благостный, или кошмарный, когда уже, однако, избыты крепкие реальные формы первого сна и когда в этом последнем сне то благостен запах липы из сада или грозен и мрачен удар колокола в одинокой церкви на сельском кладбище. Вместе с тем все это, однако, реальные элементы в конце концов; да и не может быть иначе, ибо человек мыслит только реальными образами и только в них. И в то же время в этих последних творениях Рериха эти образы настолько истонченны, что они получают новое свое, почти сверхреальное значение. Они уже вещают какую-то другую, более высокую, иначе обоснованную правду мира, превосходящую как бы время. Оказывается, есть в нем и таковая.

Мы уже указали выше, что в произведениях Рериха этого периода играют большую роль удивительные краски художника. Они поют, эти рериховские краски, поют, как музыка, они создают целые симфонии впечатлений и в то же время, именно как музыка, они показывают нам мир идей, ожиданий, мир предвозвествований, мир того, что еще не существует, но что грядет в мир.

Идея! Ведь это и есть то, что является нам в виде образа, ища дороги к своему бытию. И эти идеи вплавлены в образы Рериха, пленительные, требующие дальнейшего истолкования, а этим — уже и самого воплощения.

Сюиты “Героика”, “Санкта”, “Океан”, “Гималаи”, “Мессия” следуют одна за другой. Это все группы картин, объединенных единой идеей, как бы равными аспектами все одного и того же.

В чем же их содержание?

Трудно истолковать содержание картин Рериха, как трудно истолковать музыку — ее нужно слышать и понимать. Эти картины нужно видеть и, конечно, прежде всего тоже понимать. Во всех картинах это некоторые звучания неба. Небо на этих картинах Рериха занимает почти всегда большую часть полотна. Небо превалирует. Небо властвует. Когда-то Рерих облаками прикрыл летящих по небу валькирий, обрекши тем их на “незримое присутствие”; так и здесь — явно чувствуются небожители, но они скрыты либо под облаками, под звездами, иногда просто под роскошной игрой светов, а иногда под игрой масштабов пространств и человеческих фигур, но всегда в его картинах имеется, чувствуется, угадывается чье-то немое присутствие и в то же время их веление, их влияние на судьбу человека.

Подвиг! — вот что как бы гласит это веление неба на картинах Рериха; подвига! — бесконечно разнообразного, но по существу одинакового — требует небо от человека, посланного в мир. Вот одна из таких картин.

...На темно-синем небе мерцают живым трепетным светом звезды, а эти звезды прорезала комета, похожая на меч. “Звезда Героя” — вот какая это звезда. А внизу, на фоне огромных гор, алый пылает костер; у него сидят люди и слушают, слушают… Идет рассказ, тоже мерцающий, как звезды, рассказ, воспламеняющий душу, как пламенеет этот костер.

Мир не прост, в мире происходит что-то весьма значительное! — как бы утверждает Рерих своими картинами. Мудрено ли, что они имели такой успех? Человечество жаждет и подвига, жаждет и этого проникновения за грань земных вещей, а между тем как в мире мало такого проникновения, такого хотя бы зова к нему.

Как темна любая наша ночь, бедна, невыразительна. Но вот картина Рериха — “Владыка Ночи”. Под палаткой в синей ночной тьме склоняется женщина; она ждет, она чует — идет кто-то высший. Идет к ней из незримости, из тьмы.

Отметим еще одно. Как в некоторых вагнеровских операх, среди моря мелодий и гармоний все повторяется и повторяется характерный для данной оперы ведущий мотив — лейтмотив, такой аналогичный мотив имеется во всем творчестве у Рериха. Этот мотив — мотив первого “Гонца” его академической программы 1887 года.

Вот один из его последних “гонцов”, его “вестников”, писанный уже в Америке. Картина в богатых фиолетовых тонах: женщина отпирает дверь своего дома и видит некоего Гонца. А сзади — пейзаж, скупой черный пейзаж: на горных снегах блещет утренняя заря.

И еще тот же мотив — “Святые гости”. Нежно, как дальний колокольный благовест поют лиловый и темно-синие тона этой картины; грозовые облака клубятся над озером… Их пронизывают золотые солнечные лучи. И везет монашек в лодке своей дух святых мужей, везет к маленькому монастырьку на острове, к небольшой церковке с одной главкой… И там, перед воротами,— тоже святые мужи, трое. Ждут.

Голубой сапфирный мост — “Мост Славы” образован северным сиянием и накрепко вяжет легчайшее небо и дебелую землю. И тут же св. Сергий Радонежский бредет к этому мосту, это величайший образ и столь любимый Рерихому, как бы образец русского делания тихого, но крепкого подвига.

И тоже по мосту, но уже по другому, идет и Мессия Рериха. Вернее, один из Мессий. Другой же Мессия скачет на белом коне, и меч его в виде кометы. Не тот ли это самый герой, наконец явившийся, которого пророчествовала “Звезда Героя”?

Но во всяком случае, это ведь Мессия, то есть посланец, гонец, вестник…

И не себя ли точно так же чувствует гонцом и Рерих, когда он идет по миру, пересаживаясь с корабля в поезд, с поезда на автомобиль, подчас рискуя своей собственной жизнью? Какая неслыханная сила влечет его за собой, толкает, заставляет обращаться к миру со своими потрясающими душу картинами, со своими глубокими проповедями?..

Это и есть подвиг. Это — требование подвига. Это — создание необходимости подвига для всякого живущего, сознание его неотвратимости, необоримости… Из России несет Рерих этот зов, из той удивительной России, в которой всегда главным вопросом человеческого существования было:

— Как жить, чтобы святу быть?

“Поверх всяких Россий,— сказал Рерих,— есть одна незабываемая Россия. Поверх всякой любви есть одна общечеловеческая любовь. Поверх всяких красот есть одна красота, ведущая к познанию Космоса”.

Да, были и есть разные России. Рерих имеет с собой как раз одну Россию, которая есть творческая любовь и которая держит тайны космоса. От имени ее и говорит, идя по миру, и сеет свои слова плодотворно, возвышая их картинами.

В этом путешествии рядом с Рерихом-художником идет Рерих-мыслитель. Он обращается к миру со словом. Некоторые говорят, что-де этого не стоит делать, что художники-де “должны писать картины” и больше ничего, что это искусство не должно быть связываемо с иной мыслительной деятельностью.

Но почему же в поэзии высокое искусство поэтического творчества чрезвычайно плодотворно связывалось с мыслительной широкой деятельностью? Почему могли быть такие поэты-философы, как Гёте, как Шиллер, как Тютчев, как Гюго, как Владимир Соловьев или недавний, угасший столь безвременно Блок?

И посланный Высшим Провидением идет Рерих по миру и говорит. И делает.

Что говорит?

Что делает?

Да то, что едино на потребу, что едино, нужно, верно, очевидно. Огромная интуиция художника, направленная на мир, дает чистейшие, динамические созерцания самой Правды, самой Истины, прямо, откровенно, лицом к лицу.

“Всякий человек,— говорит Рерих,— верующий во что угодно, пусть в миф, и действующий во имя этого мифа, является величайшим реалистом”. Да и нет вообще мифов, утверждает проф. Ф. Ф. Зелинский, филолог и мыслитель; предметы мифа — это тоже ранее существовавшие деятели. Нет мифа о Трое, ведь Шлиман открыл же Трою, хранящую след пожаров и двудонные кубки с горлицами из серебра, которые описывает “Илиада”. Так, верующий человек творит реально и самообращается уже в миф, в сказку, в то, что пленяет воображение людей. Рерих в этом шествии по миру собирает людей вокруг себя — и, веруя сам, творит.

Шествие Рериха по странам мира колышет тихие воды человечества, но колышет их не так, как война, как нажива.

Человечество самым трогательным образом готово слушать и, кажется, даже слушаться!

Не могло в сущности и быть по-другому. Ведь Рерих в изысканной, несравненно художественной форме, в чудесных образах, в поющих красках, во всем обаянии современной культурности, избранной, утонченной и высокой, принес миру во множестве своих картин такое напряженное чувство безусловной Красоты, такую свежесть впечатлений, такую сияющую святость настроений, которых давно, очень давно не чувствовал западный мир в своем обиходе: европейский, пожалуй,— со времен Возрождения, а мир американский — еще никогда за все время своего существования.

И Рерих, как никто, в то же время видит и совершенно отчетливо понимает, что наша Земля, наша бедная планета, испытывает великую боль, голод по Красоте, жестоко преданной в жертву современности. Недаром в книге “Держава Света” имеется у него замечательная статья “Боль планеты”, трактующая об этом.

“Город, вышедший из природы, угрожает природе”,— говорит он там, цитируя писанное еще в 1901 году. А теперь? А теперь, видимо, “город одолел природу”, говорит Рерих. “Город на небе дымно начертал свои заклинания. Мы ошиблись, ожидая стоэтажных домов, жилища готовятся стать еще выше, чтобы соблазнить и приютить людей — дезертиров природы. Молох-биржа не однажды свирепо расправлялась со своими почитателями. Нелегкая, хотя и призрачная нажива все-таки отвлекает человека от истинных ценностей. (“Держава Света”.)

Город! Что может быть ужаснее этого создания человеческих рук, направленных трагически, однако на создание “удобств” и давших в результате своих “трудов” такой неудачный результат? Город — это собрание каменных мешков необычайной вышины, похожих на шипы земли… Эти фабрики, выбрасывающие клубы отравляющего черного дыма, оглушающие стуком молотов, ревом пара и даже в самый сладкий миг отдыха возвещающие неистовым потрясающим воплем гудков. А что такое город в социальных отношениях, город в отношениях “деловых”, которые все направлены в жертву этому Желтому дьяволу — божеству современных денег!

Город в современном его виде — это зачастую уродливость, ужас, нелепость. Кто в наше время может защищать этот город в том виде, как он потряс и отравил сердца Верхарна, Метерлинка, Гауптмана, Шоу? Рерих тоже мог бы и своим чеканным словом, и на полотнах рассказать многое про город, перед чем его “Зловещие” показались бы голубями…

Но Рерих молчит, что весьма характерно. Ведь Рерих зовет к неосуждению. Утверждать нужно, а не отрицать; утверждать — вот главное, учит он. Но и у него прорываются осуждающие слова про город.

“Становится жутко,— пишет он в статье “Культурность”,— если попугай Тизи-Визи начнет отчетливо пищать слово “культура”. А что, если некто, твердя это слово, изобретет новые возможности удушения? А что, если конференция против наркотиков благословит продажу наркотического сырья, милостиво твердя против “вредности отравления”? Возьмите любую газету, и вы найдете самые необычайные примеры лицемерия, ханжества, лживости под предлогом “высших задач””.

Пыльный, дымный, грубый, грязный, несправедливый, развратный. Это и есть город. Иногда даже — “столица” современного человечества.

Иногда кажется, что человечество словно стыдится быть “сентиментальным”, искренним, интимным, как иногда мальчик-подросток старается говорить басом, старается выказать себя нарочно грубым, непристойным, сухим, даже жестоким, и это считает правильным… Или города человечества только вышли из детства и начинают мужать? Тогда потом с мужеством появится и простота, и доброта, и ласковость.

И вот в эту-то атмосферу европейского западного города и пришел Рерих из России. И в этой-то грубой обстановке, среди грохота подземных и надземных железных дорог, трамваев, гудков, авто, среди щелканья конторских пишмашинок и банковских арифмометров, среди лжи линотипов и ротационных печатных машин, газет он сказал свое простое слово.

Бывает, так живет человек всю свою жизнь в “делах” и вдруг ясно-ясно видит: он мальчик, он видит свой бедный маленький дом, мать, он понимает, что по-настоящему-то он был счастлив тогда, что подлинное вообще было тогда и не следовало бы ему забывать этого настоящего во все дни своей “деловой” жизни… Ах, как жаль упущенного времени.

И Рерих сказал городу, “одолевшему природу” (а природа, как мы помним, для Рериха есть Жизнь), и сказал так:

“Ты, познавший тоску подорожника, тоску этого цветка странствований — быть везде при дороге и никогда не знать, на пути ли ты,— вот голубую звезду василька даю я тебе, пусть она ведет тебя! Голубые звезды василька цветут на золоте ржаных полей. Но ты, пришедший, какие поля ты засеял? Не проходи мимо полей, тоскующих по любви, засей их золотом свободных устремлений. Возьми колос, в нем зерна для посева. Пусть на каждое зерно, посеянное тобой, вырастает светлый город, и все они будут — Один. Бесплодны поля неорошенные. Пусть же алая гвоздика расцветет у тебя на груди. Иди! Я встречу тебя”.

Так заговорил толкущемуся народу мира Рерих. Мало того, что он сказал, он просто растворил пыльное городское окно и показал, что в мире вечно весенний день, в то время как Шпенглер, со своего чердака, проповедует “сумерки Европы”; и широкой волной хлынул через это окно свежий воздух просторов, русских великих просторов… Ибо где, как не в России, и подорожники на необозримых ее дорогах, и васильки на золотых полях ее! И Рерих говорит с необычайной убежденностью. Еще бы! Ведь это он все знал, видел воочию, почувствовал в России…

А главное, чудесный дар художника дал ему возможность показать все это на своих картинах. И мир увидел в нем, в Рерихе, гонца из России, вестника, над которым сверкнули лучи того самого ценного, что есть в России: вечного духа нежности, ласковой любви к преуспеянию всенародному, твердого утверждения Добра.

Человеческий дух похож на электрическую лампочку, ее смысл — горение. Но ни спичкой, ни угольком нельзя зажечь этой изолированной сферы; ее нужно включить в живую, внутреннюю сеть некоего вселенского тока. И тогда она засветит ярко.

Рерих делает именно это. Он приобщает человечество к генератору тока, к динамо-машине великого тока — к России.

Петр Великий открыл России окно на Запад.

Рерих открыл миру окно в Россию, окно на Восток.

Не следует улыбаться скептически при этих словах, мой дорогой читатель. Не надо прикрываться иронией. Мы, русские, дорого уже платим за эту иронию… Приходит пора веры и пора энтузиазма.

“А ваша ирония? — пишет горячо и гневно в одном из своих рассказов наш гениальный, только теперь осознаваемый как следует Чехов.— О, как хорошо я ее понимаю. Буйная, свободная мысль и пытлива и властна; для ленивого праздного ума она невыносима. Чтобы она не тревожила вашего покоя, вы, подобно вашим сверстникам, вооружились ироническим отношением к жизни… как дикарь своим щитом... Сдержанная, припугнутая мысль не смеет прыгнуть через этот палисадник, который вы ей поставили, и когда вы глумитесь над идеями, которые якобы все вам известны, то вы похожи на дезертира, который бежит с поля битвы и, чтобы заглушить стыд, смеется над войной и над храбростью. Цинизм заглушает боль”. (Чехов А. П. “Рассказ неизвестного человека”.)

И эта-то боль есть “боль планеты”, о которой писал Рерих, добавим мы к этим горячим словам великого русского писателя.

И надо сказать с удовлетворением: не в пример многим Рерих успел в своей этой миссии. Рерих принят миром, принят Европой, принят Америкой. И понятно — почему. Молодая страна, посеянная переселенцами из Старого Мира, она не повезла с собою на новую землю всех своих старых реликвий, обременяющих, мешающих стройке. Она привезла, в кармане своем, только одну Библию, и поэтому она не сравнивает новое со старыми канонами, она практична в лучшем смысле этого слова, руководясь только настоящей пользой.

И там исполнилось слово Рериха: “Зов о Культуре, зов о мире, зов о творчестве и Красоте достигнет лишь уха, укрепленного истинными ценностями”. (“Держава Света”.)

И в другом месте Рерих развивает это положение: “Я столько уже говорил о красоте России, я указывал все значение народа русского. Зачем же теперь не посмотреть в будущее, когда неожиданные мосты строятся между народами? Если я люблю Россию, почему мне не любить и Америку? Если я вижу прекрасные стороны этой молодой страны — наследия Атлантиды, то я не забываю при этом о сокровищнице русской, повитой всеми дарами мудрого Востока”.

Деятельность Рериха в Америке принимает чрезвычайно интенсивный характер. Это особая деятельность. Эта деятельность не “деловая”. Эта деятельность во имя искусства, и для искусства, и путем искусства.

“Мы признаем искусство,— заявляет Рерих,— как всеобщее средство выражения существа самой жизни. Это значит, что идеи, выраженные в искусстве, проявляются во всем мире, осуществляя то, что в них заложено. Нужно их всех свести воедино, соединить всех их отдельных творческих работников.

Мы мостим пути великому, значительному воплощению идей со всей силой нашего духа”. (Там же.)

Рерих, как мы не раз уже указывали, реалист в мысли и практик в действиях. Его американские друзья тоже практичны, тоже реальны. Вот почему и та и другая стороны порешили не растрачивать сил и времени зря, а сразу же ввести их в русло систематического действия.

Начинается возникновение американских рериховских организаций.

В апреле 1921 года с участием Рериха образуется в Чикаго общество “Cor Ardens”, то есть “Пылающее Сердце”, которое поставило своей целью объединить для совместных усилий всех, кто живет интересами, соприкасающимися с искусством и культурой.

В ноябре того же 1921 года в Нью-Йорке основан Институт Объединенного Искусства, в который вошли многочисленные и общепризнанные представители разных искусств — музыки, живописи, скульптуры, оперы, балета, драмы и так далее. В этом институте ведутся чтения по этим предметам руководителями курсов.

И наконец, в июле 1922 года Рерихом основывается общество “Corona Mundi”, то есть “Венец Мира”, как международный центр искусства. В речи своей на торжестве открытия этого учреждения Рерих говорил: “Предстали перед человечеством события космического величия. Человечество уже поняло, что происходящее не случайно. Время создания культуры духа приблизилось. Перед нашими глазами произошла переоценка ценностей. Среди груд обесцененных денег человечество нашло сокровище мирового значения. Ценности великого искусства победоносно проходят через все бури земных потрясений. Даже “земные” люди поняли действенное значение красоты. И когда утверждаем: Любовь, Красота и Действие, мы знаем, что произносим формулу международного языка. Эта формула, ныне принадлежащая музею и сцене, должна войти в жизнь каждого дня. Знак красоты откроет все “священные врата”. Под знаком красоты мы идем радостно. Красотою побеждаем. Красотою молимся. Красотою объединяемся. И теперь произносим эти слова не на снежных вершинах, но в суете города. И чуя путь истины, мы с улыбкою встречаем грядущее”.

Это последнее общество учредило знаменитый отныне Музей Рериха в Нью-Йорке, настоящее средоточие мирового искусства. В нем более 1000 картин Рериха, и он превосходит по своему значению такие музеи, посвященные отдельным художникам, как музеи Родена и Густава Моро в Париже.

Поражают уже его размеры. Музей Рериха в Нью-Йорке занимает здание в 29 надземных и 3 подземных этажа. Оно является первым на земле образцом столь могучего объединения искусства.

Учреждения Рериха объединяют целую армию работников и аспирантов искусства. “Мастер-институт” объединяет мастеров — музыкантов, художников, артистов. Институт Объединенного Искусства является педагогическим учреждением этого рода, и, наконец, Музей Рериха служит центром крепких связей искусства по всему миру...

Рерихом вызваны все эти учреждения к жизни, они руководятся им, питаются его мыслями, его предчувствиями, его чаяниями.

Чему же служат эти учреждения Рериха в настоящем своем виде? Они служат Культуре. Для нее они работают. О ней пекутся.

Что же это, эта Культура? “Культура есть прежде всего человеческое делание во имя осознанного Добра, Света, Блага”,— говорит Рерих. Вся жизнь человечества, и не только отдельных слоев, отдельных людей, должна быть освещена, проникнута Культурой. Свет, Добро живут в человеческом сердце. Сердце творит. И из этого истинного творчества вытекает Благо. “Работайте сердцем” — это высшая похвала трудящемуся. А Добро — извечно. Добро правит миром. Бог есть Добро.

Люди должны трудиться, стремясь к этому Добру, трудиться в сострадании, в любви друг к другу. И тогда наша бедная Земля, которая зачастую рассматривается как остров слез, тот самый, что ведет эмигрантов в Америку, обратится в прекрасный сад, в сад преображенного труда и знания.

Люди должны стремиться к этому прекрасному саду, и поэтому Культура есть сотрудничество всех людей.

Культура не есть только праздничный пир, редкость, пирог для избранных, для немногих. Нет, она нужна всем, поголовно всем людям, как нам нужна соль, как нужна свежая вода, свежий воздух.

В каждом явлении нашей жизни должны чувствоваться не себялюбие, не зубастое огрызанье против ближнего, а истинное широкое творчество.

Люди должны трудиться с любовью, должны приветствовать с любовью результаты своих трудов и не давать им давить на себя, обуреваться ими, как давят на людей созданные ими города.

Это главнейшее, и поскольку это имеется у разных народов — у них имеется и Культура. И Рерих высказывает, по-видимости, парадоксальное и в то же время несомненное утверждение: “Техника не есть еще культура. Не всегда техника служит культуре. Иногда она губит, разрушает ее или прямо служит злу. С другой стороны, могут быть высококультурны и народы, которые не имеют техники”.

С этой точки зрения Россия и Восток культурны, хотя они еще пока не обладают западной техникой… Зато в России налицо те начала благостности, осознания Добра, которое и движет Рерихом по путям его проповеди Культуры.

Мы не можем раскрывать перед читателем все разветвления этой богатой мысли о Культуре, которые предлагает Рерих с удивительным чувством реальности, с подкупающей простотой и удивительной убедительностью в своих многочисленных книгах,— это увело бы нас очень далеко. Но пусть читатель сам ознакомится с ними, предварительно отбросив это чувство неловкости, потому что автор говорит о таких щекотливых вещах, как нравственность, работа и так далее.

Надо заметить, что современным было бы проявление специального корпендиума по той системе моральной философии, которую развивает Рерих в своих книгах.

Удивителен при этом его метод. Этот метод интуитивного вживания в каждый рассматриваемый предмет и затем раскрывания его во всей наглядности. Вот, например, Рерих пишет о книге. Он говорит, что дом, в котором нет места для книги,— это уже некультурный дом. Он указывает, что ему приходилось видеть “фальшивые декоративные книги в роскошных переплетах, лишь бы украсить кабинет так, как принято украшать столовые картинами битой дичи или утками и рыбами из раскрашенного гипса”.

Какое лицемерие! Какая темнота!

И говоря о самих книгах, Рерих характеризует их так: “Ее [т. е. книги] видимость скажет вам всю сущность ее редактора и прочих участников. Ведь книга — это живой организм, это концентрированная мысль. Вот перед вами суровая книга — эта книга вечных заветов. Вот книга — неряха. Вот книга — поверхностный разговор. Вот — щеголь. Вот — витиеватый пустослов” и т. д., и т. д. (“Твердыня Пламенная”.)

К этому культурному устремлению украшения, улучшения жизни и должны быть направлены все действия и всякого человека, и всякого государства.

Как фонтан, взметывалось искусство Рериха, питаемое глубокими водами скрытых в земле неведомых источников. Оно взлетало вверх, искрясь на солнце, и теперь, достигнув своей поры, стало падать вниз тяжелыми, освежительными, плодотворными каплями…

Его произведения, его картины, книги, его общества собирают людей, воспитывают их, ведут.

Ветви этих организаций Рериха в настоящее время рассеяны по всему миру. Всюду ведь имеются люди, для которых Добро, Красота — не пустые звуки и которые по мере сил стараются проводить их в жизнь. И конечно, не один Рерих — единственная причина того, что двинулась в ход такая махина человеческой мысли.

Нет, эта мысль издавна, конечно, томилась в человеческих думах, а Рерих пришел, угадал, раскрыл ее. Он показал миру то, о чем люди тосковали, о чем мечтали и чего ждали они, как ждут светлого гонца. Во что они верили и раньше, но в чем считали неудобным признаться, вроде как неудобно перекреститься при входе в банкирскую контору.

Мир охватывается этим добрым движением, всюду победоносно высказывается вера в Добро, многоместно открыто говорится о нем, говорится о необходимости общей солидарности, общего сотрудничества. По этим вопросам выходят книги уже целыми сотнями.

И это большое движение, небывалое еще в мире, поднял наш русский художник Николай Константинович Рерих, впитавший его начала в чудесной русской истинной Культуре. Это ли не достаточные причины к национальной гордо-сти нашей!

Ведь через понятие культуры Рерих раскрывает углубленное понятие Родины: “Небрежение Родиной было бы прежде всего некультурностью”; “Оборона Родины есть долг человека… Защита Родины есть и оборона культуры…”; “Великая Родина, все духовные сокровища твои, все неизреченные красоты твои, всю твою неисчерпаемость во всех просторах и вершинах мы будем оборонять”. (“Оборона”.)

ГОЛОСА АЗИИ

Когда думаешь об этой стороне творчества Рериха, о его тяготении к Востоку, опять мысль невольно возвращается к Гёте, олимпийскому старцу. Между этими обоими сильными людьми — Рерихом и Гёте — есть некое определенное соприкосновение.

Над Европой 1814 год — год колоссальных потрясений. Наполеон сокрушен, полное торжество союзников. Конец “новой эры”, которую Гёте предвидел после битвы при Вальми. Европа вступает на новую тропу своих судеб. Куда же обратятся мысли такого сильного и жизненного человека, как Гёте, где он будет искать исхода из этих великих смятений, где он обретет творческий покой?

И поэт обращает свои взоры к Востоку, создавая так называемый “Западно-Восточный Диван”,— это цикл стихов, который сочетает с огромной проникновенностью глубокую мысль и красочные образы.

“Западно-Восточный Диван” посвящен Востоку, посвящен Западу, но лишь там, на Востоке, находящему вожделенный покой:

Север, Запад, Юг в волненьи,
Троны, царства в сокрушеньи;
Так бежим, мой дух, к Востоку,
К стародавнему истоку,
Где у вечного ручья
Юность вспыхнет вновь моя.
Все, что чисто, справедливо,
Там сияет нам на диво,
Там пучиной жизни вечной
Люди шествуют безгрешно,
Слову Божию внимая,
Черепов не разбивая.
Буду там ходить со стадом
И скитаться по оазам,
Странствовать за караваном,
Что торгует шелком, чаем,
Из пустыни в города
Возвращаясь иногда.

Среди перемен нашей жизни Восток неизменяем. Среди калейдоскопа неверных, исчезающих впечатлений Восток — как базальтовая скала. Восток вечен, Восток мудр, Восток спокоен. Вот те характеристики, которые принято давать Востоку.

Гёте воспринимал Восток издали, из Европы, почти не соприкасаясь с ним, но воспринимал его тем не менее верно. А Восток для России гораздо ближе, чем Восток для Европы, а значит, Восток для Рериха еще более актуален, чем для Гёте. Что Россия известным образом связана с Востоком культурно, эта мысль теперь проходит уже свой сложный путь.

Вспомним здесь еще раз великого русского культурфилософа Вл. Вас. Стасова Вспомним, что утверждал почти восемьдесят лет тому назад этот русский мыслитель.

Влияние Азии на русскую культуру шло тремя главными путями, учил Стасов под градом протестов, восклицаний и выражений сомнений, а именно:

1. Через посредство тюркских и финских народов из Средней Азии, более северными путями — через Сибирь.

2. Из Индии, Ирана — через буддийские влияния, посредством народов средне- и западноазиатских, а также, наверное, через Понт и Боспорское царство.

3. Византийское влияние, которое в основе своей имеет малоазиатский элемент, смягченный греческой культурой.

Примеры. Русская дуга на нашей запряжке появляется в русской истории не ранее XV — начала XVI века, а в финских сказаниях (Калевала) и финских орнаментах она имеется с глубокой древности.

Пряничные коньки, которые пекут русские пекари и продают ребятишкам,— происхождения ассирийского; предки этих славных пряников, как выяснено тщательным анализом В. В. Стасова,— те колоссальные кони, которые до сей поры скачут у входов в развалины дворцов и храмов Ассирии, в прошлом имея священное значение.

Отмечает Стасов и те резные коньки на крестьянских крышах, которые мы рассматриваем только как украшение, а между тем они являются остатками самых настоящих языческих жертв, головами жертвенного животного, которые укрепились на крышах древних строений как знак, что жертва богу-Солнцу принесена. Обычай этот взят у азиатских народов-конников.

Равным образом орнаменты наших русских вышивок, кружев, резной и крашеной посуды имеют несомненное азиат-ское происхождение. Русская одежда — высокие сапоги, косоворотки — оттуда, от кочевников, ведь славянская рубаха всегда с прямым воротом, как носят украинцы до сих пор.

Стасов указывает, что есть очень распространенный мотив вышивки на русских полотенцах, где изображены два человека, стоящие по обеим сторонам дерева. Какого дерева? Какие это фигуры? Это изображение поклонения священному дереву, которое мы видим на многих памятниках Древнего Востока.

Примем же во внимание подлинную органическую близость Рериха с этим особым элементом русской культуры, столь блистательно выявленным им за все время его деятельности, и мы тогда поймем, как должна быть близка Азия именно этим “археологическим” подземным течениям его интуитивного духа. Поистине, в некотором отношении Азия для него “земля обетованная”.

Но абсолютно неверно было бы смотреть на интерес Рериха к Азии как на интерес только археологический. Как мы видели выше, для Рериха вообще специфически археологического интереса не существует; в истории он ищет того же активного, действенного начала, что действует в мире и посейчас. Культура, то есть человеческая работа, для него равным образом не связана с развитием во времени <…> Культура более всего связана с неким самоуглублением действенных основ нашего сознания. Мы видим, как для Рериха творческая работа художника времен каменного века столь же ценна, как и работа современного художника в смысле духовной напряженности, разрешающей проблему красивых форм…

А если так, то где же, как не именно в Азии, можно найти эту “палеонтологию духа”, если так можно выразиться. Где можно найти человеческий дух в его основной форме несмотря на все технические завоевания цивилизации. Давно известно, что Азия — колыбель народов; недавняя экспедиция в Азию американца Эндрюса показала, что Азию возможно считать, судя по находимым им останкам, и колыбелью почти всех миров животных, которые отсюда распространялись по всему миру. Равным образом литературные образы мира, эти так называемые “странствующие сюжеты”, имеют свое распространение оттуда же, из Азии.

В русском старообрядчестве распевается, например, духовный, “типично православный” стих о царевиче Иосафе, возлюбившем “прекрасную мати-пустыню”. И до по-следнего времени в этом стихе попадаются отдельные стихи на каком-то непонятном языке. Оказывается, что эти стихи, в ритме всей песни, на чистом санскрите, а Иосаф — индийский царевич, возможно сам Шакья Муни.

Отметим к этому и то, что тот же В. В. Стасов в своей книге “Происхождение русской былины” прямо утверждает, что русские былины вовсе не описывают подлинного князя Владимира Киевского, не описывают его исторического быта, а являются приспособленными на русские сюжеты переложениями индийского эпоса: Махабхараты, Рамаяны, Самодевы, Панчатантры, дошедших до нас в буддийских перепевах, вроде Джангериады, Дзанглуна, Богдо Гессер-Хана, Магаванеи — цейлонской поэмы и т. д.

Надо при этом принять во внимание и то, что Азия непрерывно в течение многих тысячелетий живет высокогосударственной культурной жизнью, которая гораздо древнее и, несомненно, обладает известными навыками, более сильными, нежели государственная жизнь западных современных народов, и сочинение венецианца Марко Поло, путешествовавшего и долго жившего в Китае в XIII веке, полно совершенно искреннего изумления перед той величавой картиной, которая разворачивалась перед ним в восточных странах того времени. Кичливости современного европейца нет там и следа. Если Поло чем и гордился, то только тем, что он христианин.

Удивительно ли, что Рерих, при огненной ясности его творческой глубинной интуиции, при его энергии и восприятии, ищет в Азии того основного, древнего проявления человеческого духа, на котором, как на стволе, распустились по всему миру побеги, цветы и ветки человеческого духа. И он подошел основательнейшим образом к этой задаче. Им предпринята большая экспедиция по Азии в 1925—1929 годах подобно тому, как он в 1903 году обследовал Россию. Он сам смотрит, собственными глазами, и видит то, что сохранили просторы и глубины Азии.

Экспедиция Рериха в Азию весьма своеобразна. Таких экспедиций до него не было. Если раньше экспедиции и шли в ее необъятные просторы, то эти экспедиции были либо политического характера (вроде путешествия англичан в Тибет), либо чисто археологического и географического, как путешествие Пржевальского и Козлова, либо коммерческого, как неудавшаяся автоэкспедиция Ситроена, либо чисто научного, как экспедиции Шаванна, Пельо, Б. Лауфера, Фишера. Иногда эти путешествия носят характер просто авантюристический, рассчитанный на вывоз из Азии ее ценностей, древностей и т. д.

Экспедиция Рериха не искала в своем походе ни охоты на тигров из стальной клетки на слоне, ни чудес и секретов индусских храмов с чудовищными, плохо лежащими в глазах богов изумрудами и рубинами. Художник и мыслитель Рерих вывез оттуда свои картины по Азии, подобные тем, которые когда-то прозревал в музыке Бородин, вывез познание именно этого культурного духа Азии самого по себе.

Н. К. Рерихом и его сыном, ученым-востоковедом Ю. Н. Рерихом, написан об этом путешествии целый ряд трудов на русском и английском языках, которые переведены на многие другие. Эти книги свидетельствуют, что Древняя Азия не только “местожительство необразованных и диких азиатов”, а и то, что она дышит и правит своим сосредоточенным углублением, тысячелетним духом и что у этой Азии есть многое, чему не худо бы поучиться и горделивой своим европеизмом Европе.

Никакой музей, никакая книга не дадут права изображать Азию и ее страны, если вы сами не видали ее своими глазами, если на месте не сделали хотя бы заметок. Убедительность — это магическое качество творчества, не объяснимое словами,— создается лишь наслоением истинных впечатлений действительности. (“Сердце Азии”.)

Рерих в своих поездках и ищет как раз этой самой “убедительности”. Сосредоточенны, углубленны, сильны, импрессионистичны его книги, и не всем они доступно понятны, хотя в них говорится о самых простых вещах. Немногие люди имеют право говорить о простых вещах так, как это делает Рерих. Но читая книги Рериха, нужно приобщаться к свободному духу и преодолевать разного рода весьма въевшиеся в нас предубеждения, точки зрения, недоверия и прочее.

А между тем какие богатые картины. Вот Рерих проходит со своей экспедицией Сикким (Северная Индия). Два мира в этой стране.

Вот один: “Мир земной с богатой растительностью, с блестящими бабочками, фазанами, леопардами, обезьянами, зверями и всей неисчислимой живностью, которая населяет вечнозеленые джунгли Сиккима”.

Заметим про себя, что это, так сказать, тот мир, который видит в Азии вообще европеец, вроде того же Редьярда Киплинга. А вот еще перед художником развертывается другой мир: “А за облаками сияет снежная страна гор… И этот вечно волнующийся океан облаков и непередаваемых, разнообразных туманов…”

Сама сила Азии непосредственно дышит здесь. Караван Рериха идет по странам, которые не знают ни современной техники, ни европейской цивилизации, но знают человеческое сердце. Да и трудно предположить, что целые тысячелетия жили праздно эти люди, не добиваясь чего-то, что ценно для человека. Караван идет, и вот тянутся мимо монастыри Сиккима, которые лепятся по вершинам малодоступных гор. Вот монастырь, путь к которому лежит по головокружительно высокому висячему бамбуковому мосту над пропастью, под которым кипит горный поток. Монастыри напоминают населению о праведной жизни, о том, что среди них живут святые подвижники. В эти монастыри население собирается на праздники. Народ жаждет чудес. Это в Сиккиме ламы путем духовного напряжения посещают, говорят, вершину Эвереста. Там звонят колокола звоном ясным, как волны реки…

Удивительные страны, где все мистически сплетено между собою — и человеческая мудрость, и... человеческое бессилие. И все эти трагические житейские противоположения принес нам Рерих.

Азия, свидетельствует Рерих, знает факты, перед которыми становится в тупик современная наука. Там известны, например, такие явления, как случаи волевых приказаний… Вот один из таких.

…Идет поезд Бенгальской железной дороги. В нем обнаруживается безбилетный монах Садху. Монаха высаживают на ближайшей остановке; тот усаживается на перроне. Отправление поезда — поезд ни с места. Публика недовольна такой обидой святого человека — обратила на это внимание. Опять безуспешная попытка поезда тронуться, и опять остановка. Тогда всенародно Садху ведут обратно в вагон — и поезд идет…

Или Азия уж такая страна, что даже на железных дорогах там производят чудеса святые люди? Слыхано ли что-нибудь подобное в Европе? И действительно ли это чудеса? Не будем говорить об этом вообще, скажем лишь осторожно, что в Азии люди думают не так, как в Европе, хотят иного, чем в Европе. И возможно, конечно, что за пять, за шесть тысяч лет культуры и размышлений в этом направлении азийцы кое-чего и достигли. Это опять-таки нисколько не мешает и Европе с XIX века тоже достичь многого, но на иных путях.

Экспедиция Рериха двигалась, между прочим, и теми путями, которыми когда-то хаживал живший в тех местах Будда. И странный контраст с духовным напряжением: небрежение реликвиями, разрушенные древние святые города, заброшенные монастыри, нечеловеческими усилиями взброшенные на скалы настоящие орлиные гнезда, каменные ходы в них, вырубленные резцом в сплошных монолитах. Неолитическая техника — и не в земле, не в погребениях, а в рисунках на скалах, в утвари, в посуде, в средствах передвижения. И какие рисунки при этом — такие, какие находятся и в Сибири, и в Трансгималаях, и в Скандинавии. О, Азия, библиотека разрозненных стран единого дыхания человеческого рода, создававшего единые царства, колоссальнейшие по протяжениям… Европа не слышит уже этих великих фрагментов ни в своих радио, ни в телефонах.

По пустыням, по горам тянется караван Рериха, взбираясь на перевалы, проходя пустыни… Вот один из перевалов — Каракорум — Черный Трон, названный так по высокой скале на самом хребте перевала. “Рассказать красоту этого снежного царства невозможно,— пишет Рерих.— Такое разнообразие, такая выразительность очертаний, такие фантастические города, такие многоцветные ручьи и потоки, а также памятные пурпурные и лунные камни. В этих местах простирается молчание пустыни, даже люди каравана перестают ссориться и разговаривать друг с другом. На пути иногда груды товаров, сложенных в кипах, должно быть, верблюды, яки, лошади обессилели, пали, и закон пустыни, подобно закону тайги, оберегает их, никто не возьмет ничего, с каждым может случиться то же”.

Пустыня каменистая и суровая. В ней люди предоставлены самим себе. Тут где-то проходит граница между Китаем и Индией. Где? Никто толком не знает. Геодезические инструменты и “землемерие”, то есть геометрия, рожденная в Египте, еще не бывали в этих местах. Еще ничему не было полагаемо здесь никаких пределов. Вот ищет еще караван — то идут паломники в Мекку. Это действительно настоящее путешествие в Мекку.

Вероятно, о таких путешествиях молится православная церковь в своих эктеньях “о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих”… Путешествия, которые, как болезни и недуги, трудны и близки к смерти. Эти путешествия через пустыни ведь не наши путешествия по железным дорогам, когда нужно только купить билет и под дыхание стальных ритмов, покачиваясь на мягких диванах, смотреть, как кружатся, мелькают мимо в хрустальных стеклах города, деревни, леса, пустыни и реки. Нет, тут пути встают перед людьми в той мере, в какой приспособлены люди самой природой к тому, чтобы естественным шагом проползать по этим необозримым пространствам, видя воочию колоссальные протяжения нашей планеты. И поэтому люди в пустыне так рады друг другу…

Караваны, идущие в Мекку за зеленой чалмой, за титулом “хаджи”, сходятся на ночлеги — легче обороняться от тайных неожиданных неприятностей; люди сидят там на ночевках за алым сиянием полыхающего костра, под звездным синим небом, оказывая друг другу мелкие услуги и то и дело подымая перед огнем все свои растопыренные десять пальцев — знак утверждения. Идут рассказы о каких-то необыкновенных событиях. Тут сидят ладакцы, кашмирцы, афганцы, тибетцы, асторцы, балтистанцы, монголы, сарты, китайцы — весь тот мир, который бродит пока еще караванами вдали от железных дорог, проложенных по земле, вдали от стальных дорог, проложенных точными науками в мышлении, вдали от галопирующего времени современности. И у каждого есть свой рассказ, продуманный, разукрашенный, оснащенный в молчании пустыни.

Великолепны пейзажи, великолепны и образы, которые путник видит в этих местах.

Вот едет всадник, и на поднятой высоко руке у него сидит с колпачком на глазах охотничий ястреб, сокол. Это охотник, тот самый охотник, который столь близок к природе, который возбуждает зависть в нас, людях “цивилизации”, и теперь так же, как вызвал он ее в культурном величайшем поэте Китая Ли Тайбо тысячу двести лет тому назад:

Вино, что он вкушает, как огонь,
И выпив чару, на коня садится
И мчится с соколом в широкий мир.
О, как тяжел его огромный лук,
Натянутый чудовищною силой,
Он пару птиц сажает на стрелу!
А мы? А мы? Ученые мы люди
Сидим весь век, согнувшись, в душном доме,
От пыльных книг седеют волоса,
А мир за стенами зовет нас, мы не слышим.

А вот еще. Догоняет караван одинокий всадник-певец, бакши, с длинной сатирой у седла. “Бакши, спой нам!” И поводья брошены, и тихое молчание пустыни, и караван бредет, слушая песнь о Шабистане, о сказочной стране, о прекрасных царевнах, о добрых, о злых волшебницах. Словно тысячелетний облик Шехереза вздымается медленно над путником.

Не о таких ли странствиях мечтал олимпиец Гёте, какие совершил русский художник Рерих?

Азия — это мир, мир чрезвычайно устойчивый, мир древний. Это мир целый, заключенный в себе, доведенный до единицы. Все имеется в этом мире: и горе, и радость, и добро, и зло, и все полной мерой.

Там эти различия не затянуты узором цивилизации, обширными массами выработанных понятий, обычаев и прочих усложнений жизни. Зло если имеется в Азии, то тоже в обнаженном виде. Зато и добро — тоже в виде не прикровенном, а в виде своем основном и извечном.

Бесстрастно художник отмечает картины зла, которые он видит в Азии. “Азиатчина!” — скажем мы привычным выражением.

Вот эти картинки.

Высокие ламы на освященных четках ведут коммерческие расчеты.

Ветром, силой воды и даже часовыми механизмами крутятся молитвенные колеса, освобождая своих хозяев от скучного процесса личных молитв.

Буддизм запрещает убивать животных. Но ведь можно загнать животное на высокую скалу, оттуда оно падает и убивается и идет тогда в продажу!

Вот лама, торгующий вином, спаивающий народ, хотя сам никогда не пьет. Около священных мендангов и храмов валяются дохлые собаки, священные надписи запачканы человеческими испражнениями.

Около Лхасы есть место, на котором трупы рассекаются и бросаются на съедение птицам, собакам, свиньям. На этом месте принято валяться в голом виде — “для сохранения здоровья”.

Тибетцы считают, что человек, отравивший человека высокого положения, получает на себя все счастье отошедшего. Поэтому в Тибете нужно быть осторожным с питьем или пищей: могут отравить, ничего не имея против вас. И т. д. И вместе с тем есть в Азии нечто извечное, крепкое, основное, тайное, которое просвечивает сквозь старые обычаи, отупевшие в своем мертвенном консерватизме.

“Стейтсмен”, английская газета в Индии, рассказывает со слов одного английского майора:

“…Во время путешествия в Гималаях однажды до зари этот майор из лагеря вышел на соседний утес. Он смотрел на снежные горы и вдруг на соседнем неприступном утесе увидел нагого высокого человека, который стоял опершись на длинный лук. Затем могучими прыжками этот незнакомец бросился вниз по почти отвесным скалам и исчез. На расспросы майора ему местными жителями и его слугами было отвечено: “Это снежный человек, который охраняет заповедную страну”.

Если в Европе существует некая вера в неистощимые силы Матери-Природы, законы которой познаются наукой и на основании которых, применяя их, создаются новые культурные изобретения, усовершенствующие жизнь, в Азии существуют тоже убеждения, что такие великие силы есть, но что они доступны для познания не извне, от опыта, а изнутри, из конгениального соприкосновения с ними.

Один лама говорил Рериху: “Есть в некоторых гималайских областях священные ашрамы — храмы мудрых Махатм, Благословенных. Эти Махатмы управляют внутренними силами природы, направляющими нашу жизнь”. (“Сердце Азии”.)

Эта невидимая связь вещей и жизни Азии проникает и в русскую жизнь, пишет Рерих. У алтайских староверов, где до сих пор почти хранится старая вера и живописный быт XVII века, женщины до революции ходили в кокошниках и сарафанах, молились старым иконам, хранили свои обычаи, молитвы. И в XIX веке к этим староверам пришла весть: в далеких странах, за великими озерами, за высокими горами находится место, где живет высшая справедливость, правильная вера и спасенье всего человечества. И это место есть Беловодье… И нет там ересей, расколов, грабежа, убийств — есть вера праведная.

В Сиккиме слышал Рерих от ламы такое поучение:

“Священны талисманы. Мать много раз просила сына принести ей священное изображение Будды. Но молодец забывал просьбу матери. Говорит она: “Вот умру перед тобою, если не принесешь теперь мне”. Но побывал сынок в Лхасе и опять забыл материнскую просьбу. Уже за полдня езды до дому он вспомнил. Но где же в пустыне найти священные предметы? Нет ничего. Вот видит путник череп собачий. Вынул зуб собаки, обернул желтым шелком. Везет к дому. Спрашивает старая: “Не забыл ли, сынок, мою последнюю просьбу?” Подает ей зуб собачий и говорит: “Это зуб Будды”. И кладет мать зуб на божницу, и творит перед ним священные молитвы, и обращает свои помыслы к святыне. И сделалось чудо. Начал светиться зуб чистыми лучами, и произошли от него чудеса”. (“Сердце Азии”.)

Мудрое и проникновенное сказание. И у Короленко в его “Путешествии к уральским казакам” мы читаем о Беловодье, о святой вере в него и о том, что оттуда являлся даже некий Аркадий, епископ Беловодского ставленья, жил на Урале “с мечтой”, с верой, с энергией. Известно было, что судился неоднократно, но вообще же его прошлое было неизвестно. Поставил он на Урале двух попов и архимандрита.

На испытующий вопрос к архимандриту о. Израилю: “Как же вы ему поверили?” — тот ответил притчей, вот она:

“Некогда были посланы два старца от христиан на поклонение святыням и должны были принести с собой кусочки святыни. И забыли те старцы сделать это. И на пути обратном один сказал: “Возьмем вещицу наподобие святыни и скажем: вот принесли от святых мест”. И от нее, по чистой вере, получались исцеления, прозрения, пока не признались старцы. Тогда “отрада быть прекратилась”. Так я верю страшным клятвам Аркадия, что он принял сан от патриарха Мелетия в Беловодье. Когда признается — откажусь от него, а пока по чистой совести верю, верю евангельской клятве и надеюсь получить душе спасение…” (В. Г. Короленко, Т. 6.) Когда, как прикочевала из Азии эта легенда, какими путями?

Седобородый старовер говорит: “Отсюда пойдешь между Иртышом и Аргунью. Трудный путь, но коли не затеряешься, то придешь к соленым озерам. Много уже людей погибло в них. И дойдешь до гор Богогорше, а от них дорога еще труднее. И коли осилишь ее, придешь в Кокуши. А потом возьми путь через самый Арго, к самой снежной стране, а за высокими горами будет снежная долина. Там оно и есть, Беловодье”.

И тоже слыхал Рерих повесть о том, как недавно умер в Костроме старый монах и была у него найдена рукопись со многими указаниями об учениях благочестия в Азии. (“Сердце Азии”.)

Есть общая вера в России и в Азии, есть общая древнейшая убежденность в том, что есть настоящая, сильная Правда, что есть откровения миров иных и в нашей печальной юдоли. Православный верит в то, что Сам Христос ходит по земле, водворяет истинную праведность, за которую и сгореть в срубе не жалко… И будет день, когда наступит второе пришествие. А что же говорит Азия? Она тоже ждет гонцов, тоже ждет Мессию. Она дышит учением: Будда приходит периодически. Был Шакья Муни, теперь мир ждет пришествия Майтрейи, в санскритском произношении — Милосердного, Ми-Ло-Фу — в китайском. Его пришествие означит начатие новой эры в жизни людей.

Рерих приводит тибетские пророчества о пришествии этого Мессии Азии:

“Сокровище с Запада возвращается. По горам зажигаются огни радости. Дается срок, когда расстелить ковер ожидания.

Знаками семи звезд открою врата.

Огнем явлю моих посланных…

Когда вы стережете стадо, не слышите ли вы голоса в камнях? Это работники Майтрейи готовят для вас сокровища.

Когда ветер свистит в ковыле, понимаете ли, что это стрелы Майтрейи летят на защиту?

Когда молния озаряет ваши улусы, знаете ли, что это свет желанного Майтрейи?” (“Сердце Азии”.)

Таковы голоса Азии, которая, древнейшая из частей света в человеческой истории, полна и сейчас каких-то неслыханных возможностей. Азия просыпается, Азия сознает в себе великие силы, и они бродят в ее душе в форме каких-то прекрасных образов, умеющих воплотиться в великие силы.

Эти образы первичны, просты, основны, значительны для всего человечества, которому еще камни, стекла, электрический свет и дым городов не застлали сознания черной пеленой машинного мира… Азия в своей нетронутости своего основного человеческого сознания показывает, что сильны эти зовы, зовы к новой и прекрасной, божественной жизни даже там, даже в стране “косности и застоя”. И эту быль вплотную придвигает к нам Рерих, дополняя, укрепляя наше сознание.

Россия выявляет эти новые зовы, эти новые формы жизни. Они рано или поздно преобразуют Азию, весь мир. И кому же учуять эти зовы, как не Рериху, с его интуицией, напряженной, как молния. Кому же передать эти образы для видения всем людям, образы благословляющие, зовущие, примиряющие, образы, которые издавна предчувствовала православная Россия, как не художнику Рериху.

Из экспедиции в Азию 1923—1929 годов Рерих привез сотни картин, которые выявляют сущность его идеи. И каких удивительных картин! Уже давно, в 1915 году, писал он пророческую картину свою “Граница царства”… Там высятся горные вершины, незнаемые, неведомые, которые только мерещились творческому сознанию гениального художника. И вот он в Азии, он увидал их воочию. Это — Гималаи, Беловодье, священная земля, к которой тянулась его русская душа в полном и интимном соприкосновении со всей культурой русской.

Книга “Гималаи” (1928) дает нам, к сожалению, только в репродукциях представление об этой невероятной, неистовой красоте тех мест, где природа остается природой, хотя и дикой, где люди являются нам людьми, хотя и дикими. Большинство этих картин Рериха находятся в его музее в Нью-Йорке, часть же в его имении в Гималаях, где он создал Институт по изучению Гималаев и Востока. И краски Рериха, эти плавленые, чистейшие драгоценные камни, накладываемые на полотно его кистью, говорят, поют, звучат целыми симфониями реальной красоты, которой еще не знавал мир.

Вот некоторые из этих образов:

…В глубокое горное ущелье такой характерной, осторожной горной повадкой сходит конь, несущий на себе драгоценный груз — чашу с пылающим на ней розовым пламенем, этот восточный Грааль. Аметистовые, синие и коричневые тона ущелья сверху озарены пылающими отблесками розовых снегов… Внизу глубокое лиловое озеро. И у скал намечены каменные лица, они тоже живут, эти скалы тоже дышат, тоже проясняются розовым огнем чаши.

На этих последних картинах Рериха человеческие фигурки как-то нарочито малы. Видно, что настоящие-то души Рериха скрыты именно в этих массивных, с дольменами схожих, смутных очертаниях самих скал, гор, души которых еще, подобно скульптурам Родена, не вырвались из камня, а погружены в него. Это, вероятно, и есть подлинный мир Рериха, к которому он обращает свои аспекты души, с ним он говорит, это Матерь Земли.

Вот еще картина Рериха.

…В молчании изумительной по колориту звездной ночи восседает в синем одеянии, скрытая синим же куполом некая Владычица. Звезды обтекают ее, Б. Медведица, Сириус и Орион горят над ней, вращаясь вокруг. На скале сидит она подобно тому, как Богоматерь восседала на абсиде храма в Талашкине над рекой Жизни… Здесь образ Матери восседает на скале, на монолите колоссальном, погруженном в синие воды. Нет здесь людей, проплывают мимо три рыбы золотые и тонкие, держат свой путь, указывая на молчание этих вод… Глубже, в подземелья человеческих толщ, в души человеческих массивов идет творчество Рериха и выявляет то, что ему удалось подсмотреть, как когда-то Моисею на Синае,— душу, стремления ее — душу каменных миров, персти базальтов, гранитов, душу Азии, тонкую и нежную, как звоны серебряных струн.

Рерих нашел эту душу Азии. Пространства ее раскрылись в синтезе художника, падающем, как молния, с неба и до земли. И какими словами можно характеризовать то, что показал Рерих человечеству? Эти молчания, мимо которых пробегают экспрессы наших шумных, но пустых дней, это и есть настоящая сущность мира, культуры, цивилизации, которая открывает искусство. И сущность эта — Добро.

А та “культура”, которой живет человечество? Должно быть, это только мнимая культура. И Рерих перекликается с великим духом далекой Эллады, с божественным Платоном.

В вводной части к “Пиру” Платона говорит Аполлодор, почитатель Сократа, возбужденно и страстно своим друзьям: “Когда возникает философский разговор, который я сам могу вести или хотя бы только прислушиваться к нему, я всегда рад, да, кроме того, это и полезно… А вот когда мне приходится присутствовать при тех беседах, которые ведете вы, мои друзья, вы, богатые, и вы, деловые люди, то недовольство охватывает меня, а кроме того, о, друзья, сожаление: вы воображаете, что вы творите там, где вы ничего не делаете!”

Слова эти Платона втуне лежали многие века. Ныне как будто человечество начинает понимать, что так называемые дела — в сущности, безделье. Настоящее же дело — это постижение жизни, а как это делается, показал нам и всему миру Рерих. И вот почему он обращается ко всему миру со страстным призывным кличем: “Берегите, берегите прежде всего не материальные блага, а искусство. Искусство учит нас интуитивно. Идет эра искусства, эра нового, правильного, не механического постижения жизни”.

ЗНАМЯ МИРА

Кристалломан в своем хрустальном шаре видит, говорят, всю сущность любой жизни.

Рерих видит вьющееся в пустынях Азии сердце мира через искусство. Никогда еще в мире в такой степени искусство не входило в решение проблем о культуре. На эту роль претендовала наука, политика, даже революция, сила, но не искусство.

Искусством своим Рерих решает величайшую проблему.

В чем же заключается эта проблема?

Отдельная личность — временна и потому конечна; род движет свои веления, повелевает личности, эти веления глухи, неясны, но сильны. А мир объединяет и личность и род, все поглощая в своем великом, неясном универсализме.

Привязанные к конечным земным вещам, мыслящие ограниченно протяженными образами (ведь даже в логике мы употребляем пространственные образы, как-то: “фигуры” силлогизма, “объемы” и “распределение” понятий), мы не можем мыслить объединения, пределы коего в бесконечности. А стало быть, мы не можем и постичь такого объединения.

Только искусство выводит нас из этого замкнутого круга нашего существования, только оно дает нам крылья, отрывает нас от силы этого земного притяжения, а также и от границ пространственно-временных, показывая бескрайние, невыразимые словами перспективы.

Россия первая из всего мира осознала это объединительное значение искусства. Все взлеты, все падения своей изумительной судьбы, все ее чаяния, предчувствия ее души, ее пророческие вдохновения черпала она из искусства. Быть может, от этого ее судьба тяжелее, нежели она могла быть; если бы она опиралась на твердые и незыблемые понятия, наша страна не знала бы таких испытаний, которые она узнала. Но судьбы мира неисповедимы.

XIX век дал России ряд гениальных мастеров во всех областях искусства, двинувших ее по пути неограниченного самопознания.

И это устремление русского народного духа через искусство идет к провозглашению идеи человечности. Наши художники, поэты, литераторы, романисты решали эту проблему не так, как ее решал Запад.

Там, на Западе, объединение великое мыслилось через огранку, через формовку отдельной выкованной в праве личности. В его постановке и формулировке превалирует значение организации.

Русский метод объединительного действа не таков. Он основан на едином порыве, взлете, зовет всех к объединению, к всеобщности, в которой должна сохраниться вся пестрота, многообразие человеческих выявлений.

Эта идея — идея Вселенности. Данная через искусство в своей ослепительной эстетической и моральной наглядно-сти, избавленная от механического мышления в понятиях, заводящего в тупики конечного, эта идея совершенно, неотразимо бесспорна.

И Рерих означает своей деятельностью в сущности начало совершенно новой эпохи в жизни человечества. До него понятие культуры строили экономисты свойственным им научным методом. Его строили философы, со всеми разнообразиями подхода к нему. Его, наконец, строили историки, трактовавшие его то как эсхатологические, последние цели человечества, то как “выводы” из наблюдаемых фактов.

И всем нам известно, какое разноречие являлось именно вследствие такого подхода к этому предмету нашего знания. Всякий трактовал проблему культуры по-своему. У всех она носила разные определения. А дело не в определениях, а в наглядных созерцаниях.

Ведь из сухого понятия, положим, всесовершенства никак не удастся “вывинтить” всю красоту Божьего мира, всю его радость, всю его скорбь, все его безобразие и хаос наравне с его космосом, красотою. Высшие отвлеченные понятия Спинозы потому только и жизненны, что они полны созерцания и внутреннего пафоса.

Красота, стремление к красоте — вот что несомненно, что бесспорно. Красота ясна, она признается всеми народами; даже национальные, то есть изолированные красоты одного народа принимаются другим народом совершенно без всякого давления и без всякого сопротивления. Не слышно что-то войн из-за “наследства красоты”. Что оставили после себя бесспорно такие народы, исчезнувшие на нашей памяти, как Рим, Эллада, Византия, кроме красоты? И что так действенно, бессмертно, бесспорно, трогательно, как эти античные формы где-нибудь на площади провинциального русского городка николаевских времен?

И недаром пророчески сказано было Федором Михайловичем Дотоевским: “Красота спасет мир”.

Несите в мир красоту, показывайте ее во всех видах, воспитывайте в ней новые поколения, и многое, очень многое, исполнится. Красота берется здесь в формальном значении. Наполните ее каким угодно подлинным содержанием.

И Рерих, как мы видели, своими трудами стремится к этому. Он ищет красоту во всех временах, у всех народов. Своими выступлениями он несет красоту массам. Он пропагандирует ее во всех кругах, с которыми он только соприкасается. И в селе Талашкине и в Императорском обществе поощрения художеств он— педагог, он — руководитель, он несет посевы Красоты.

Красота спасет мир, а спасение мира и есть Добро.

Громадные задачи. Бесконечные перспективы. Колоссальные идеи, оплодотворяющие будущее. Новые пути человеческого совершенствования. Идеи тонкие, как паутина, но идеи более крепкие, нежели железо и сталь.

Великую песнь запевает полным голосом Рерих, и голос его звучит на весь мир. Это песня о Культуре, песня в дни современных кризисов, разрывов показывающая человечеству новые пути.

Но мало одних песен для Рериха; он русский, значит, он идеалистичен и практичен, значит, он не смотрит на идею, как на “заданную”, он жаждет ее практического воплощения. Как же можно вести это дело практически?

И Рерих мудро и осторожно утверждает новый путь к этому: прежде всего нужно охранять уже раз созданную, стало быть, явившуюся в мир красоту.

Дело в том, что человечество не только строит, в большой степени оно и разрушает. Войны, эти настоящие бедствия, ураганы человеческой ненависти, истребляют, уничтожают нажитое столь большими трудами. В мировой войне погиб Реймский собор, погибла библиотека Лувенского университета, погибли невознаградимые сокровища, научные и художественные. А русская революция — сколько сокровищ она погубила! Эти расплавленные на драгоценный металл еще более драгоценные образы древнего творчества, в которых выразились извечные стремления человеческой души к красоте, эти разрушенные памятники, эти простреленные башни Кремля.

Конечно, было бы просто пустым мечтанием думать, что как-нибудь можно предотвратить эти войны, как и избавить человечество от революций. Еще много надо пройти человечеству по пути просвещения, чтобы избыть эти страшные навыки — делать военные статьи своего бюджета крупнее статей по просвещению. И Рерих выдвигает проект международного договора, по которому принявшие его разные страны должны принимать все зависящие от них меры, дабы в разные случаи войны и прочих событий памятники искусства и науки щадились бы так, как это только возможно:

— Высокие Договаривающиеся Стороны — те, чьи высшие обязанности налагают на них священный долг содействовать моральному благосостоянию своих наций и успеху Наук и Искусства, те, чьи учреждения, предназначенные образованию юношества Искусствам и Наукам, составляют общественное сокровище всех наций мира,

— припоминая идеи, вдохновленные мудрым и великодушным предвидением, которое привело Высокие Договаривающиеся Стороны к учреждению Женевской конвенции 22 августа 1864 года об улучшении участи раненых (Красный Крест), главный акт Конвенции в Берлине в феврале 1889 года, который дает право на особое покровительство, оказываемое научным экспедициям, и другие — решили заключить торжественный договор для улучшения охраны, принятой на себя во всех цивилизованных странах, учреждений и миссий, предназначенных Наукам, и Искусствам, и художественным и научным коллекциям.

И назначенные для этой цели уполномоченные, которые предъявили один другому все их полномочия в надлежащем виде, пришли к следующему:

Статья I

Образовательные, художественные и научные учреждения, художественные и научные миссии, персонал и имущество, и коллекции таких учреждений и миссий будут считаться нейтральными под покровительством и как таковые будут уважаемы воюющими.

Покровительство и уважение в отношении вышеназванных учреждений и миссий во всех местах будут подчинены верховной власти Высоких Договаривающихся Сторон без всякого различия от государственной принадлежности какого-либо отдельного учреждения или миссии.

Статья II

Каждая из Высоких Договаривающихся Сторон имеет [право] представить в регистратуру Постоянного Суда Международного Правосудия в Гааге, в Международный Институт Интеллектуальной Кооперации в Париже или в Образовательный Департамент Всеамериканского Союза в г. Вашингтоне, по выбору — список учреждений, коллекций и миссий, общественных или частных, которые желательно поставить под особенное покровительство, оказываемое настоящим договором.

Учреждения, коллекции или миссии могут, таким образом, выставить отличительный флаг свой (красная окружность на белом фоне с тремя кругами в середине), который даст право на особенное покровительство и уважение со стороны воюющих государств и народов Высоких Договаривающихся Сторон.

Вышеназванные учреждения, однако, коллекции и миссии перестанут пользоваться своими привилегиями нейтралитета в том случае, если они использованы для военных целей.

Статья III

В случае какого-либо акта, совершенного против защиты и уважения к этим учреждениям, как постановлено в настоящем договоре, потерпевшие имеют право апеллировать через посредничество своего государства в Международное учреждение, где оно было зарегистрировано. Это Международное учреждение имеет целью передать свой протест к сведению всех Высоких Сторон, которые могут решить созвать Международный Комитет судебного следствия по этому делу. Приговоры такого Комитета будут опубликованы.

Таково в общих и подлинных словах содержание этого замечательного документа, задуманного тридцать два года тому назад в России и выдвинутого по мысли Н. К. Рериха Музеем Рериха в Нью-Йорке в 1931 году.

Но этот документ — ничто, пока он не подписан, и представляет собой огромную значительность, когда эти подписи в нем поставлены.

Чьи подписи?

Как уже сказано, под ним должны быть подписи всех цивилизованных стран мира. Всех, где чтут науки и искусства, и признают их общечеловеческий, всем нужный характер.

И начинается огромная работа рериховских организаций, различных обществ имени Рериха по воплощению в жизнь этого договора. Начинаются призывы — утвердить, так сказать, флаг Красного Креста не только для людей, не участвующих уже непосредственно в войне в силу ранения, болезни и т. д., а для результатов творчества этих людей. “Война пройдет, а искусство останется” — вот формула, которая передает всю правильность этого документа. Так нечего же временным наносить ущерб вневременному.

Это дело Рериха, опять-таки соединенное с его практицизмом, строится, растет, расширяется. Оно, собственно, создано не впервые — в 1901 году. Уже в 1902 году, после поездки по России, Рерих сделал сообщение о Об-ве русских архитекторов, указывая, насколько такое объединенное охранение памятников необходимо для русской Культуры.

Затем, во время великой войны, академик Рерих делает об этом же личный доклад правительству, а также и Верховному Главнокомандующему. Эти доклады были выслушаны с большим вниманием, но события помешали воплотить их в жизнь.

С 1929 года, с возвращением из экспедиции по Азии, Рерихом вновь разрабатываются эти же мысли. Для этого уже имеются большие возможности в виде обществ Рериха, раскиданных по всему миру. Список этих обществ в по-следнее время включает уже 87 названий в 24 государствах. Организуются международные конференции по вопросу проектируемого договора об охране культурных ценностей; две конференции собираются в Бельгии, а затем третья в 1933 году — в Вашингтоне в Америке.

После этих конференций началась эра систематической ратификации разными государствами этого договора. В целом ряде стран — в Америке, Франции, Бельгии, Латвии — белое знамя трех красных кругов в одном, этого символа объединения в разности, поднимается над некоторыми обществами и учеными учреждениями.

Затем последовал целый ряд ратификаций отдельными странами этого “пакта Рериха”, как его принято называть. В настоящее время этот документ признали ряд государств — Панама, Гондурас, Эквадор, Чили, Уругвай, Гватемала, Перу, Бразилия и др.

15 апреля 1935 года принесло большое торжество друзьям, собравшимся у этого знамени Культуры. Президент США Рузвельт подписал и скрепил этот документ от имени Америки, утвердив, таким образом, участие в нем, в охране культурных ценностей, великой заокеанской республики. Несомненно, что впереди идут новые и новые подобные утверждения. Уже 21 страна!

Таким образом, идея, родившаяся у русского художника Рериха 32 года тому назад в русской обстановке от горест-ных размышлений над русским небрежением нашими культурными ценностями,— идея зова к охране добрых плодов деятельности человеческого духа — приобрела вселенское значение. Зов Рериха слышен теперь по всему миру, зов энергичный, настойчивый, безнасильный и неотвязный — зов, который будит людей и говорит им:

— Так же нельзя. Больше внимательности, больше любви, больше симпатии друг к другу. Жизнь — не только борьба всех против всех, но и человеческое сотрудничество. А сотрудничество — это Культура.

***

Вся деятельная жизнь Рериха, выросшая из русской земли, есть постоянное и полезное, настойчивое и доброжелательное строительство. Недаром он часто повторяет в своих писаниях французскую поговорку: “Когда постройка идет — все идет”.

Эта поговорка недаром пришлась так Рериху по душе: она встретилась с тем ритмом строительства, который звенит в его картине “Город строят”. Не в том дело, какой это город — Сапожок или Торжок, а дело в том, что строят, строят, над косностью и притяжением материи вздымают новый дом, выводят отвесные стены, украшают крышу, стеклами закрывают от непогод, создают условия к размышлению, к совершенствованию, к добру бесконечному.

И такой зов к строительству, зов из уст великого художника, то есть человека, творящего не “рассказом”, а “показом”, впервые раздается на нашей планете. Еще не было такого подхода к изображению, воплощению человеческой культуры. Среди передряг и устремлений к разрозненности в мире, среди угроз войны и непрестанных вооружений, среди договоров, которые создаются лишь для того, чтобы выиграть время, а потом сказать: “Клочки бумаги”,— раздается голос Рериха, зовущий к миру. Не к тишине, не к спокойствию, не к ленивому прозябанию в своих отдельных норах. К миру как к условию непрерывного творчества, к миру как к уважению к тому, что не всегда можно пощупать руками, что не всегда материально, но что всегда звенит и благовестит в нашей душе.

Этот зов — никогда не забудем — подымается из России, подымается русским художником, подымается человеком, впитавшим в себя всю силу культуры России и претворяющим ее по-новому, дабы идти к просвещению мира. И в то время, как в эмиграции соль и мозг — интеллигенция наша — лишь тратит время и жизнь на бессильные скорби, Рерих идет в непрерывном темпе творчества выше и выше. И он говорит:

— Мы вовсе не мечтатели, но работники жизни, и наше посольство в том, что мы стремимся сказать народу: “Помни о Красоте, не изгоняй ее облика из жизни, зови действенно и других к этой трапезе радости. А увидишь союзников, не отгоняй их, зови на мирное, необъятное поле труда и созидания”.

Пойдут ли народы на это поле? Конечно, пойдут. Но разве в этом походе дело? Только в поле? Нет, дело еще в некоем внутреннем преломлении:

Волнением весь расцвеченный
мальчик принес весть благую
о том, что пойдут все на гору.
О сдвиге народа велели сказать.
Добрая весть, но, мой милый
маленький вестник, скорей
слово одно замени.
Когда ты дальше пойдешь,
ты назовешь твою светлую
новость не сдвигом,
но скажешь ты:
Подвиг!

Жизнь — это подвиг, и недаром в историческом русском народе самые жизненные, самые глубокие люди — это подвижники, люди, отдавшиеся подвигу. Знаменательно, что ни в одном иностранном языке нет этого слова, точно соответствовавшего бы слову “подвиг”.

И Николай Константинович Рерих несет свой русский подвиг, несет, все время его бескрайно расширяя, утверждая, двигая бодро вперед в дни тяжелых испытаний русского народа, не теряя ни энергии ни времени.

И в этом подвиге Рериха — вся русская Культура, нашедшая новые пути к своему небывалому расширению.

1935.





Леонид Андреев


ДЕРЖАВА РЕРИХА


Рерихом нельзя не восхищаться, мимо его драгоценных полотен нельзя пройти без волнения. Даже для профана, который видит живопись смутно, как во сне, и принимает ее постольку, поскольку она воспроизводит знакомую действительность, картины Рериха полны странного очарования; так, сорока восхищается бриллиантом, даже не зная его великой и особой ценности для людей. Ибо богатство его красок беспредельно, а с ним беспредельна и щедрость, всегда неожиданная, всегда радующая глаза и душу.

Видеть картину Рериха — это всегда видеть новое, то, чего вы не видали никогда и нигде, даже у самого Рериха. Есть прекрасные художники, которые всегда кого-то и что-то напоминают. Рерих может напоминать только те чарующие и священные сны, что снятся лишь чистым юношам и старцам и на мгновение сближают их смертную душу с миром неземных откровений. Так, даже не понимая Рериха, порою не любя его, как не любит профан все загадочное и непонятное, толпа покорно склоняется перед его светлой красотою.

И оттого путь Рериха — путь славы. Лувр и музей Сан-Франциско, Москва и вечный Рим уже стали надежным хранилищем его творческих откровений; вся Европа, столь недоверчивая к Востоку, уже отдала дань поклонения великому русскому художнику.

Колумб открыл Америку, еще один кусочек все той же знакомой земли, продолжил уже начертанную линию — и его до сих пор славят за это. Что же сказать о человеке, который среди видимого открывает невидимое и дарит людям не продолжение старого, а совсем новый, прекраснейший мир!

Целый новый мир!

Да, он существует, этот прекрасный мир, эта держава Рериха, коей он единственный царь и повелитель. Не занесенный ни на какие карты, он действителен и существует не менее, чем Орловская губерния или королевство Испанское. И туда можно ездить, как ездят люди за границу, чтобы потом долго рассказывать о ее богатстве и особенной красоте, о ее людях, о ее страхах, о радостях и страданиях, о небесах, облаках и молитвах. Там есть восходы и закаты, другие, чем наши, но не менее прекрасные. Там есть жизнь и смерть, святые и воины, мир и война — там есть даже пожары с их чудовищным отражением в смятенных облаках. Там есть море и ладьи… Нет, не наше море и не наши ладьи: такого мудрого и глубокого моря не знает земная география. И забываясь, можно по-смертному позавидовать тому рериховскому человеку, что сидит на высоком берегу и видит — видит такой прекрасный мир, мудрый, преображенный, прозрачно-светлый и примиренный, поднятый на высоту сверхчеловеческих очей.

Ища в чужом свое, вечно стремясь небесное объяснить земным, Рериха как будто приближают к пониманию, называя его художником седой варяжской старины, поэтом Севера. Это мне кажется ошибкой — Рерих не слуга земли ни в ее прошлом, ни в настоящем: он был в своем мире и не покидает его.

Даже там, где художник ставит себе скромной целью произведение картин земли, где полотна его называются “Покорением Казани” или декорациями к норвежскому “Пер Гюнту” — даже и там он, “владыка нездешний”, продолжает оставаться творцом нездешнего мира; такой Казани никогда не покорял Грозный, такой Норвегии никогда не видел путешественник. Но очень возможно, что именно такую Казань и такую битву видел грозный царь в грезах своих; но очень возможно, что именно такую Норвегию видел в мечтах своих поэт, фантазер и печальный неудачник Пер Гюнт — Норвегию родную, прекраснейшую, любимую. Здесь как бы соприкасаются чудесный мир Рериха и старая, знакомая земля — и это потому, что все люди, перед которыми открылось свободное море мечты и созерцания, почти неизбежно пристают к рериховским “нездешним” берегам.

Но для этого надо любить Север. Дело в том, что не занесенная на карты держава Рериха лежит также на Севере. И в этом смысле (не только в этом) Рерих — единственный поэт Севера, единственный певец и толкователь его мистически-таинственной души, глубокой и мудрой, как его черные скалы, созерцательной и нежной, как бледная зелень северной весны, бессонной и светлой, как его белые и мерцающие ночи.

И еще одно важнейшее можно сказать о мире Рериха — это мир правды. Как имя этой правды, я не знаю — да и кто знает имя правды? Но ее присутствие неизменно волнует и озаряет мысли особым, странным светом. Словно снял здесь художник с человека все наносное, все лишнее, злое и мешающее, обнял его и землю нежным взглядом любви — и задумался глубоко. И задумался глубоко, что-то прозревая… Хочется тишины, чтобы ни единый звук, ни шорох не нарушил этой глубокой человеческой мысли.

Такова держава Рериха. Бесплодной будет всякая попытка передать словами и ее очарование и красоту; то, что так выражено красками, не потерпит соперничества слова и не нуждается в нем. Но если уместна шутка в таком серьезном вопросе, то не мешает послать в царство Рериха целую серьезную бородатую экспедицию для исследования. Пусть ходят и измеряют, пусть думают и считают; потом пусть пишут историю этой новой земли и заносят ее на карты человеческих откровений, где лишь редчайшие художники создали и укрепили свои царства.

1919.


К оглавлению